Моя любимая сестра - Джессика Кнолл

Это было в прошлом году. В тридцать четвертый день рождения Стеф. Я во второй раз переехала к ней, расставшись со своей дико приставучей подружкой. Мы с Сарой жили в недавно построенной высотке на углу Норт-Энд и Мюррей, которая стоила нам четыре с половиной тысячи в месяц. Квартира была на сто пятьдесят квадратных метров больше моей первой на углу Йорк-авеню и 67-й, со спа-душем, видом на еще более шикарную высотку через дорогу, без грызунов и кухонных ящиков, вмещающих лотки для столовых приборов, а в Нью-Йорке это верх роскошной жизни. Это было самое милое местечко, которое я снимала, почти достаточно милое, чтобы притворяться, будто у нас с Сарой все в порядке, но в итоге я не выдержала очередного глупого и беспочвенного пьяного обвинения. Процесс расторжения договора аренды нью-йоркской квартиры хуже обеденного перерыва в МРЭО, поэтому мы с Сарой договорились, что, если я съеду, мне придется платить лишь четверть платы до окончания договора осенью, всего через несколько месяцев. В чем-то обвинения Сары все же не были беспочвенными, и поэтому мне казалось, я должна позволить ей остаться еще на несколько месяцев в квартире, оплату которой в одиночку никто из нас не мог себе позволить. Тем временем, прямо как по статистике Pew Research, в двадцать шесть лет мне по финансовым причинам пришлось переехать.

Стеф заявила, что на свой тридцать четвертый день рождения хочет спокойного вечера и вкуснейшей курицы в вине от Винса, что совсем на нее не похоже. Позже, после десерта, она призналась, что не хотела увидеть доказательство празднования дня рождения в соцсетях или в прессе. Боялась напомнить Джесси, что стала еще на год старше.

– Это… смешно, – возмутилась я, вовремя спохватившись, пока не сболтнула лишнего.

– Ты слишком молода, чтобы понять! – воскликнула Стеф, опрокинув вилкой свой нетронутый кусок торта от Milk Bar. Как-то она сказала, что из-за лекарств все сладкое напоминает ей на вкус картон.

– Испытай меня, – ответила я, подумывая о том, чтобы потянуться к ее кусочку, но не хотелось выглядеть как свинья, уже вычистившая свою тарелку. «Почему ты не можешь быть как все, – всплыл в голове мамин голос. – Я не запрещаю есть десерт, просто не нужно просить добавки». Прокрадусь сюда ночью и съем его прямо из коробки, решила я. Если расправлюсь с ним – а скорее всего, так и будет, – скажу, что заметила на кухне муравьев и выкинула торт, пока не набежало еще больше.

– Ладно, – сказала Стеф, опустив вилку зубцами вниз на тарелку, – есть такое немецкое слово: torschlusspanik. Дословно переводится как «боязнь уходящего времени». Ты с этим знакома?

Я подтолкнула на носу воображаемые круглые очки.

– Всенепременно.

Винс на другой стороне стола опустил голову в беззвучном смехе.

– Забудь. – Стефани откинулась на спинку стула, оборонительно прижимая к груди стакан с водой. На столе стояло вино, которые пили только мы с Винсом. «У моей семьи генетическая предрасположенность к алкоголизму», – столько раз говорила она мне, что я начала подозревать: проблема не только в этом.

Стефани кайфует от того, что держит все под контролем.

– О, детка, продолжай. – Винс попытался взять ее за руку, но она не позволила. Стефани никогда не умела смеяться над собой. Говорят, я быстро делаю других объектами своих шуток, но и над собой я умею смеяться. У Стефани нет такой способности, и я поняла, как тактично приходится себя вести Винсу, лишь когда переехала к ним. Тот, казалось, не возражал, но позже я узнала, что он вымотан.