Невидимый - Матс Валь

— Уже распорядился, — ответил Нильсон. — Водолазы возьмут его с собой и оставят в гараже.

— Отлично, — кивнул Форс. — Ну, докладывайте. Мартинсон и Сван, начнете?

— Конечно, — согласился Сван. — Итак, мы были дома у Мальмстена. Там уже встали, приглашали нас выпить кофе. Родители были откровенно встревожены. Мальчишка выглядел так, как будто собирался заплакать, у матери глаза тоже были на мокром месте. Мы сказали, что Хенрик подозревается в преступлении, которое повлекло за собой исчезновение человека. Чье исчезновение, не сказали. Они спросили, касается ли это Хильмера. Мы сказали, что на этот вопрос ответить не можем. Парень оделся быстро, мы взяли с собой три пары ботинок и все его брюки и куртки. На веревке в ванной висела пара камуфляжных брюк. Мать сказала, что это "любимые брюки Хенрика, единственные, которые он носит». Мы спросили, стираные ли они, и мать ответила, что Хенрик сам выстирал их в субботу, а отец добавил, что он в первый раз в жизни видел парня за стиркой. Во время поездки в автомобиле Мальмстен не сказал ни слова. Казалось, ему уже на все наплевать.

— Спасибо, — сказал Форс. — А как все прошло у Бультермана?

Хокан Юхансон откашлялся. Это был рыжеволосый, веснушчатый, худой как спичка тридцатипятилетний мужчина, отец двоих детей.

— Мы позвонили, никто не открыл. Мы подошли к дому со двора и бросили в окно камень.

Через мгновение показался старик Бультерман. Он открыл окно и начал кричать, что сейчас позвонит в полицию. Мы показали ему удостоверения, и он умолк. Мы спросили, можем ли войти. Он закрыл окно и исчез. Мы вернулись к дверям и позвонили снова. Он открыл и был при этом в одних трусах. Совсем стыд потерял. — Юхансон огляделся. Он выглядел возмущенным. — Ведь с нами могла быть коллега-женщина.

— Я, например, — встряла Карин Линдблум, — и я, конечно, упала бы в обморок, если бы увидела мужика в одних трусах.

Она сказала это абсолютно серьезно. Юхансон задумался. Шуток он не понимал.

— Совсем стыд потерял, — повторил он и перевел взгляд с Линдблум на Мартинсона.

Тот сложил «Ежедневные новости» веером и начал изящно обмахивать лицо.

Юхансон, казалось, устал, и Стенберг продолжил рассказ:

— Он снова попросил показать удостоверения, — Юхансон прервался. Он немного заикался, когда бывал взволнован. — Тот, кто просит показать удостоверение, скорее всего преступник. У таких людей обычно нечистая совесть.

— Ты на самом деле так думаешь? — сказала Карин Линдблум и недовольно нахмурилась.

Стенберг продолжил:

— Мы попросили разрешения войти.

— Но сначала он изучил наши документы, не фальшивые ли они. Он даже рассмотрел их с обратной стороны, — вмешался Юхансон.

— Затем нас пустили, — продолжил Стенберг.

— Он все время чесал яйца, — сказал Юхансон.

— Хотела бы я на это посмотреть, — вставила Карин Линдблум.

Юхансон замолчал.

— Продолжай, — велел Форс и бросил взгляд на Стенберга в надежде на то, что Юхансон будет молчать. Стенберг откашлялся.

— Мы сказали, что парень подозревается в преступлении, которое повлекло за собой исчезновение человека, и что мы хотим взять его с собой в город на допрос, а кроме того, вынуждены произвести домашний обыск. Его жена просто глазела.

— Она выглядела совершенно опустошенной, вся белая, — пояснил Юхансон.

Стенберг продолжил.

— «Где парень?» — спросили мы.

— Старик просто чесал яйца, — повторил Юхансон.

— Хотела бы я на это посмотреть, — снова встряла Карин Линдблум.

И Стенберг, и Юхансон в недоумении уставились на нее.

— Ты серьезно? — спросил Юхансон.

— Догадайся, — ответила Линдблум.

Мартинсон быстрее замахал газетой. Форс раздраженно повернулся:

— Тебе что, жарко?

— Немного, — пожаловался Мартинсон на своем сконском наречии.

— Ты не мог бы перестать?

Мартинсон вздохнул, принял кислый вид и отложил газету.

— Продолжай, — сказал Форс Стенбергу.

Тот снова откашлялся.

— Мы прошли к парню в комнату. Над кроватью у него висело духовое ружье, а на ночном столике лежал немецкий железный крест и два ножа, один «гитлерюгенд», со свастикой, другой как штык. Около кровати мы нашли зачитанную инструкцию для солдат-пехотинцев. Парень спал, несмотря на то, что мы открывали ящики и складывали его одежду в мешки. Отец попытался разбудить его, но парень не просыпался до тех пор, пока Хокан не щелкнул его по большому пальцу ноги. Тут он подскочил как от укуса.

Юхансон вздохнул и покачал головой. Стенберг продолжил:

— Мы объяснили ситуацию. Он оделся и попросил разрешения позвонить. Мы отказали и повели его в машину. По дороге в город он жаждал общения. Хотел знать, взяли ли мы его товарищей, спрашивал все время, подозревают ли кого-то еще или только его. Но мы не отвечали.

Стенберг замолчал.

— Это все? — поинтересовался Форс.

— Не совсем, — сказал Стенберг. — Мы вышли в сад и сняли с веревки пару брюк. Они были влажные. Я спросил, надевал ли он эти брюки в последнее время, и мать сказала, что он носил их постоянно. Я спросил, когда их стирали в последний раз, и она сказала, что парень сам выстирал их в субботу.

— Что-нибудь еще? — спросил Форс.

— Я думаю, это все.

— У него есть кролик, — вставил Юхансон. — Никогда не видел такого огромного кролика. Он все время жрет, в комнате все обгрызено: и углы, и дверцы.

Юхансон огляделся, как будто ждал аплодисментов. Мартинсон глубоко вздохнул.

— А что обнаружено при экспертизе? — спросил Форс.

— Мы нашли пятна на скамье. Это может быть кровь. Мы взяли пробы. Во второй половине дня мы узнаем, что это такое. Кроме того, я хотел бы исследовать пятна на шнурках.

— На каких шнурках? — сказал Форс.

— На ботинках девчонки, — пояснил Юхансон.

— Если это кровь, то необходимо выяснить, чья она, — сказал Форс. — Позаботьтесь, чтобы мы получили пробу крови Хильмера Эриксона. Велосипед сейчас доставят, я хочу, чтобы вы взглянули на него.

— Что мы будем искать? — поинтересовался Юхансон.

— Не знаю, — сказал Форс, — посмотрим.

Мартинсон поерзал на стуле, положил одну ногу на другую, уронил газету и поднял ее. Затем Форс рассказал о том, как они брали Тульгрен.

— Чертова стирка по субботам, — пробормотал Юхансон. — Никогда не понимал, почему нацисты такие чистюли.

— Каковы наши дальнейшие действия? — спросил Нильсон.

Форс откинулся на стуле, сцепил ладони на затылке и потянулся: