Возвращение в Мальпасо - Виктор Семёнов

Домой тоже пошел пешком и по дороге свернул в кофейню выпить кофе. Пришло сообщение от Остаховой – написала свой адрес и фразу: «Вдруг передумаешь». Сопроводила это парочкой веселых желтых рожиц. А мне не было так уж смешно, меня реально трясло от воспоминаний о ней и о тату на щиколотке ее правой ноги. Я поставил кофейную чашку на блюдце и отправился к Литейному.

Поднявшись на свой этаж, я впервые за все проживание в этой квартире обнаружил жизнь в окружающих меня помещениях. Жизнь эта имела вид парня не совсем понятного возраста в черной кожаной куртке и искусственно состаренных джинсах. Парень, крайне возбужденный, долбился в соседнюю квартиру и орал благим матом:

– Марья Ивановна, открывай, мать твою так, сейчас дверь ломать буду!

Увидел меня, оглядел с ног до головы и сказал гораздо спокойнее:

– Телефон, зараза, сел. А Марья Ивановна, кошелка старая, закрылась изнутри на щеколду. Видишь, не открыть! – он потряс в кулаке связку ключей.

– Родственница твоя? – спросил я, приглядываясь к его джинсам. Похоже, я ошибся: постарели они не искусственным, а самым что ни на есть естественным способом.

– Упаси Господь, – ответил он, – у меня с ней договор. Пожизненной ренты. Знаешь, что это?

– Разумеется.

– Отлично. Там коммуналка – пять комнат. Мы с товарищем четыре выкупили. Точнее, не так. В одной я сам жил. Моя. Три еще скупили. А бабулька не продает. Говорит, только так. Рента. Четыре года уже возимся. А в последнее время она чего-то вообще с катушек слетела…

– Сколько ей лет то?

– Восемьдесят три. Ленка моя ходит к ней, убирается, то-се, а я продукты покупаю. Телефон вот сел… Дай твой позвонить…

– Зайдем ко мне, – предложил я. – Чего на площадке торчать? Текилу будешь?

У меня вроде оставалась половина бутылки. Компания же сейчас мне была очень кстати, иначе я опять рисковал очутиться в тисках будоражащих кровь эмоций.

– Пошли, – ответил парень. – Я за рулем, но немного буду. Вместо валокордина. Вот, бабка, а, мать ее так! Я Валентин, кстати.

И мы прошли на кухню. Я достал текилу, лимон и соль. И, отдав свой смартфон парню, полез в шкаф за рюмочками.

– Если бы я еще номер помнил, – пробормотал Валентин. Потом заорал в трубку:

– Лена, слышь! Але! Это я – у меня труба села. Скажи мне телефон бабки, а? Заперлась на щеколду – звоню, стучу, и ни фига. Я у соседа, если чего… Вышли на этот номер…

И положил трубку. Мы выпили по рюмашке, и я, потянувшись за лимоном, услышал брякнувшую мне СМС.

– Это Ленка Марьи Ивановны телефон скинула. Я позвоню? – спросил Валя, уже набирая номер.

– Конечно, – ответил я, открывая ноутбук. – Уже звонишь…

Бабуля не брала трубку. Он позвонил еще раз. И еще раз, видимо, на городской. Не брала. Мы выпили еще по рюмке и стали соображать, что делать.

– Она болеет? – спросил я.

– Да нет вроде. Так, чтобы совсем… Прикидывалась иногда. Когда Ленка убирала квартиру, могла заорать – умираю, мол. Ленка к ней бежит, а та ржет только: испугалась, спрашивает, или обрадовалась? Не дождешься, говорит, вас еще переживу. Тебя и хахаля твоего. Меня то есть. Как это она собралась сделать, не знаешь? Мне ведь тридцатник только…

– Может, она у Зельдина консультировалась?

– Кто это?

– Актер. Ему за сотню лет уже. В театре играет. – Я веселился, а Вале было не до смеха.

– Ты серьезно? – Он помрачнел, налил себе текилы и выпил, не чокаясь.

– Бабулька-то вредная? Была замечена?

– Ага… То полицию вызовет: кто-то, мол, в квартиру проник… А это Ленка – посуду моет. Ее один раз даже в РУВД увезли. Ленку. А как-то воду не выключила. Соседей снизу залило. На нас свалила. Ремонт им оплачивали в ванной. Один раз горшок с фикусом вместо горшка использовала – фикус вроде бы завял…

Я поперхнулся от неожиданности, не зная, как отреагировать; спросил:

– А ты как узнал?

– Ленка днем как-то пришла, неожиданно, а та не услышала… Увидела случайно. Ничего не сказала. Фикус завял. А бабуля – на нас орать: загубили, мол, цветок, не поливали…

– Веселая бабуля.

– Чрезвычайно.

– Слушай, – сказал я, улыбаясь. – А пошли один вариант попробуем. Не поможет – значит, или спит, или все.

– Что значит – все? – напрягся Валя.

– Договор свой посмотри. То и значит…

Мы вышли на лестничную клетку, и я, постучав пару раз в дверь, закричал со всей дури:

– Марья Ивановна! Открывайте! Юрий Юрьевич из собеса! Вам материальная помощь! Все официально – вот ведомость. – Я сунул в дверной глазок постановление приставов, которое предусмотрительно прихватил из портфеля.

За дверью тишина. Зато открылась дверь квартиры напротив. Вышла дама лет пятидесяти в цветастом кимоно и с тонкой сигаретой во рту. И заявила, не вынимая сигареты изо рта и потому чуть шепелявя:

– Это мне. Я в администрацию писала. В исполком. Давай сюда.

И она угрожающе надвинулась на нас, дымя, как паровоз. Мы начали отступать к двери моей квартиры. Тут заскрежетала щеколда замка, на свет божий вылезла Марья Ивановна. Заорала:

– А ну отойди, змеюка! Не слышишь, он меня зовет?

Дама не сдавалась:

– Зовет-то зовет, а писал-то кто в исполком? Я писала!

А Марья Ивановна, увидев своего соседа, заорала пуще прежнего:

– Валек, задержи Петровну, а ты, – она указала на меня, – давай ко мне!

И я проник в квартиру. Бабка захлопнула дверь и снова закрыла ее на щеколду.

– Пошли на кухню, – сказала она. Я прошел за ней по длинному коридору обычной питерской коммуналки, давно не знавшей ремонта.

Кухня оказалась на удивление чистой. Я достал из кармана джинсов тысячерублевую купюру и, положив ее на стол, попросил Марью Ивановну расписаться. Расписываться ей пришлось все на том же постановлении приставов, а потом она внимательно посмотрела на меня: