Правила Дома сидра - Джон Ирвинг

Он пытался писать их в дружеском тоне, как бы давая добрый совет. Не пейте на крыше, особенно ночью. Столько было несчастных случаев! Пить лучше, стоя двумя ногами на земле, — так излагал он свои правила.

И каждый год к осени листок с правилами испоганивали до неузнаваемости — на нем рисовали каракули, делали заметки для памяти, зачастую неграмотные. Однажды поверх правил кто-то написал: «Какуруза, пшанечная мука».

Прилагали к нему руку и любители соленых шуточек, добавляя собственные запреты, подчас неприличные, вроде следующих: «На крыше не трахаться. Для этого холодильная камера».

Уолли уверял, что все это проделки Роза, никто из сезонников не умел писать. Но Гомер не мог в это поверить.

Каждое лето Роз в письме Уолли спрашивал, сколько нужно сборщиков яблок. Получив ответ, сообщал, сколько нанял работников и день приезда. Договор не заключался, слово Роза было надежно.

Несколько лет подряд он приезжал с женщиной, большой, мягкой и тихой, с ней была девочка, сидевшая у нее на коленях. Когда девочка подросла и появилась опасность, что она может попасть в беду, Роз перестал брать их с собой.

Каждый год вместе с Розом приезжал только повар Котелок.

— Как ваша девочка? — спрашивал Гомер Роза, когда женщина с дочкой перестали приезжать.

— Растет. Как и твой сын.

— А как ваша жена?

— Смотрит за девочкой.

Только однажды за все пятнадцать лет Гомер рискнул поговорить с Розом о правилах дома сидра.

— Надеюсь, я никого ими не обижаю? — сказал он. — Если кому что не нравится, скажите мне. Это ведь я их пишу, с меня и спрос.

— Ни у кого никаких обид, — улыбнулся мистер Роз.

— Всего-то несколько коротеньких правил.

— Да, — кивнул мистер Роз. — Конечно.

— Меня что беспокоит — они не соблюдаются.

Мистер Роз с годами не менялся, то же лицо с лукавинкой, та же стройная, гибкая фигура.

— У нас ведь есть свои правила, — мягко взглянув на Гомера, проговорил он.

— Свои правила, — как эхо повторил Гомер.

— На все случаи жизни. Например, как надо вести себя с вами.

— Со мной?

— С белыми. У нас и на это есть правила.

— Точно, — протянул Гомер, хотя на этот раз не очень-то понял мистера Роза.

— Есть еще правила как драться.

— Драться, — опять подхватил Гомер. — Между собой. Одно из них говорит: сильно порезать противника — нельзя. Поиграть ножичком можно, но аккуратно. Никаких больниц, никакой полиции.

— Ясно.

— Ничего, Гомер, тебе не ясно. В этом все дело. Мы умеем так поработать ножом, что никто ничего не заметит.

— Точно.

— У тебя какой-нибудь другой ответ есть?

— Только, пожалуйста, не на крыше, — забеспокоился Гомер.

— На крыше ничего плохого случиться не может, — сказал Роз. — Все плохое случается на земле.

Гомер хотел было сказать свое любимое «точно», но вдруг почувствовал, что ничего не может произнести. Мистер Роз молниеносным движением схватил его язык большим пальцем и плоским указательным. Во рту у Гомера появился легкий привкус пыли. Он и не подозревал, что можно так просто схватить человека за язык.

— Попался, — улыбнулся опять мистер Роз и выпустил язык.

— Реакция у вас быстрая, — выдавил из себя Гомер.

— Точно, — внутренне подобравшись, проговорил мистер Роз. — Быстрее не бывает.

Уолли жаловался Гомеру, как быстро приходит в негодность крыша. Каждые два-три года приходится крыть заново, менять желоба, металлические кронштейны.

— Ну хорошо, — говорил Уолли. — Пусть у них есть свои правила. Но наши-то тоже надо соблюдать.

— Не знаю, — пожал плечами Гомер. — Напиши ему это. Но никто не хотел ссориться с мистером Розом, он был назаменимый работник. Сезонники слушались его беспрекословно, и яблочный сезон заканчивался каждый год ко всеобщему удовольствию.

Кенди, которая ведала приходами и расходами, утверждала, что затраты на починку крыши с лихвой окупаются редкими деловыми качествами мистера Роза.

— Что-то в нем есть от гангстера, не в обиду ему будь сказано, — заметил Уолли. — Честно говоря, я не хочу знать, как ему удается держать в узде свою команду.

— Но он таки их держит в узде, — сказал Гомер.

— Он хорошо работает, а это главное. Пусть живет по своим правилам, — подытожила Кенди.

Гомер отвернулся; для Кенди личная договоренность — все, других правил для нее нет.

Пятнадцать лет назад они договорились, по каким правилам будут жить, вернее, Кенди продиктовала их. (Уолли тогда еще не вернулся.) Они стояли в доме сидра (с Анджелом была Олив), приходя в себя после любовных ласк, но что-то у них в тот вечер не задалось. Что-то было неладно. Как будет и все последующие пятнадцать лет.

— Давай договоримся об одном важном деле, — сказала Кенди.

— Давай, — согласился Гомер.

— Анджел принадлежит нам обоим, тебе и мне. Что бы дальше ни произошло.

— Конечно.

— Ты всегда будешь его отцом и будешь уделять ему столько времени, сколько хочешь. Как отец. И я буду отдавать ему все время. Как мать. И так будет всегда.

— Всегда, — согласился Гомер. Хотя и была в этом уговоре фальшь.

— Всегда, — подчеркнула Кенди. — Что бы потом ни случилось, с кем бы я ни была — с тобой или с Уолли.

После небольшого раздумья Гомер сказал:

— Так, значит, ты склоняешься к тому, чтобы быть с Уолли?

— Никуда я не склоняюсь. Я стою здесь с тобой, и мы обговариваем, как жить дальше. По каким правилам.

— Я пока не вижу никаких правил, — сказал Гомер.

— Анджел принадлежит тебе и мне, — твердо сказала Кенди. — Мы оба должны быть рядом. Мы — его семья. Никто не имеет права ухода.

— Даже если ты будешь с Уолли?

— Ты помнишь, что ты мне тогда сказал? Когда ты хотел, чтобы я родила Анджела?

Гомер чувствовал, что ступает на слишком тонкий лед.

— Напомни мне, — осторожно сказал он.

— Ты сказал, что он и твой ребенок. Что он наш. Что я не имею права одна решать, быть ли ему. Помнишь?

— Ну, помню, — ответил Гомер.

— Раз он был наш тогда, он и сейчас наш, что бы ни случилось, — повторила Кенди.

— И будем жить все вместе, в одном доме? — спросил Гомер. — Даже если ты вернешься к Уолли?

— Будем жить одной семьей, — кивнула головой Кенди.

— Одной семьей, — эхом откликнулся Гомер. Эти слова прочно запали ему в душу. Сирота всегда остается ребенком, сироты боятся перемен, им претят переезды; сироты любят однообразие.