Я тебе обещаю - Лекси Аксельсон

Это немного похоже на дежавю.

Мать теряет ребенка. То, что, как я думала, никогда со мной не случится.

Звучу как мама.

Я звучу как мама, когда она потеряла брата. Когда на нашем пороге появились те двое мужчин в форме.

Все мысли разом обрушиваются на меня, и именно тогда я чувствую, как внутри пульсирует уродливая эмоция.

Пытаясь отдышаться, я всем сердцем ненавижу военную жизнь.

Я не могу себя контролировать. Эта боль мучительнее ножевого ранения. Безудержно горюю и чувствую тупую боль в тех местах, куда нанесли удары Шейн и Нора. Бок, спина и низ живота пронизаны острой, саднящей болью, колющей, как иголки.

— Детка, у тебя швы разойдутся, — Дэнни пытается утешить меня, сжимая крепче, защищая и создавая надежное убежище в кольце своих рук. — Сосредоточься на моем голосе, — говорит он; его глубокий голос смягчается, и это помогает мне понемногу расслабиться… шаг за шагом. Новые слезы скатываются из глаз, пока его сильные, большие руки зарываются в мои волосы. — Мне жаль, Ари. Мне так чертовски жаль. Плачь, бей меня изо всех сил, кричи на меня, ненавидь. Я всё выдержу. Чего я не выдержу, так это если у тебя снова разойдутся швы и начнётся кровотечение.

В палату врывается медбрат со шприцами в руке. Все эмоции написаны у него на лице: он выглядит испуганным или убитым горем из-за меня, а может, и то и другое. Должно быть, он совсем недавно здесь работает, потому что это одно из первых правил ухода за пациентами: держать эмоции под контролем.

Плевать, если вся больница слышит мои крики… Я только что потеряла ребенка.

— У нас есть для нее успокоительное, — начинает он дрожащим голосом, но Дэнни не дает ему договорить, пока я продолжаю оплакивать потерю, заливая слезами его грудь.

— Пошел на хуй отсюда. Ей это не нужно, — рычит он, приказывая ему уйти, абсолютно взрывоопасный, а затем поворачивается и целует меня в щеку, пока я прижимаюсь к нему еще сильнее. Перестаю биться, но всё еще тяжело дышу, пытаясь осознать новости, когда мне так этого не хочется.

Мама включает режим мамы-медведицы, обрушивает на медбрата ругательства на испанском, требуя оставить нас в покое, и выгоняет его из палаты. Она выходит вслед за ним и с силой захлопывает за собой дверь.

Мы сидим на больничной койке, пока я пытаюсь замедлить дыхание. Запах Дэнни, который я так люблю, постепенно прогоняет истерику, заземляя меня. Мы сидим так, и мои всхлипы — единственное, что нарушает тишину следующие десять минут, но он не перестает меня обнимать. Потом, спустя несколько бесконечно долгих мгновений, он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него, как делает всегда, и знакомое проявление его любви согревает меня.

Уверена, что выгляжу ужасно — сопли текут из носа, глаза покраснели, — но мне плевать.

— Врачи сказали, ты потеряла слишком много крови. Они ничего не могли сделать, чтобы спасти нашего малыша, — бормочет его низкий голос, и я понимаю, что каждое произнесенное слово дается ему с болью.

Вытираю нос костяшками пальцев и моргаю.

— Значит… меня разрезали? Пока я была без сознания? — шепчу я.

— Да.

Опустошение мелькает у него в глазах, и он сильнее сжимает челюсть.

Вот откуда эта тупая боль внизу живота.

— Сколько я была в отключке? — спрашиваю, с ужасом ожидая ответа.

Он убирает волосы с моего лица, заправляя прядь за ухо. Затем делает то же самое с другой стороны, напряженно глядя на меня.

— Три дня.

Боже мой.

— Шейн? Нора? — Меня передергивает, когда их имена срываются с губ. Их маниакальные лица снова всплывают перед глазами, и я крепче цепляюсь за Дэнни.

— Шейн мертв. Нора в тюрьме.

— К-как? Ты убил его?

Он кивает.

— Он больше не сможет причинить тебе боль. Они больше не смогут причинить тебе боль. Пока я рядом, никто больше тебя не тронет. Я тебе обещаю.

Я всё ещё смотрю на его грудь, но наконец поднимаю взгляд и встречаюсь с его голубыми глазами. Теми прекрасными светло-голубыми радужками, в которых я могла бы затеряться навсегда. С Дэнни я всегда чувствую себя в безопасности. Паническая атака медленно отступает, пока он держит меня в объятиях, и я позволяю всем событиям улечься в моем затуманенном мозгу. Я думала, что умерла, потому что клянусь — я видела брата так отчетливо. Видела, как он играл нашу любимую песню на гитаре.

— Я видела Пола, — бормочу я.

— Ты видела Пола? — переспрашивает Дэнни.

Писк кардиомонитора учащается вместе с биением моего сердца.

— Видела. Он играл на гитаре, — выдыхаю я, вглядываясь в лицо Дэнни, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию… но ничего. Он никак не реагирует. Однако, когда я смотрю в его глаза дольше, меня накрывает еще одно воспиинание. Вспышка того, что я увидела перед тем, как утонуть в непроглядной тьме.

Его глаза почернели. Татуировка Жнеца на его теле заговорила демоническим голосом, от которого холод пробежал у меня по спине.

Я резко отвожу взгляд, испугавшись собственного видения. Испугавшись Дэнни.

— Что не так?

— Ничего… я просто...

Сказать ему, что я видела?

Или он решит, что я сошла с ума?

— Я просто не понимаю, как осталась жива, — признаюсь я. И это правда, пусть и не вся.

— Это неважно, детка. Посмотри на меня.

Поднимаю голову, слезы снова текут по щекам, и я гадаю, когда же, блядь, вообще перестану плакать.

Он качает головой, стирая их ладонью.

— Ты всё ещё здесь. Ты жива и никуда не денешься. Я с тобой, Ари. — Я поджимаю губы и смотрю, как сходятся его брови, пока он произносит свою клятву. — Я буду с тобой до конца своей жизни. И я никуда не уйду. Обещаю.

t4.АРИ

Смотрю на еду, которую только что приготовила мама. Звон ложек о тарелки — единственное, что нарушает повисшее в комнате напряжение.

Сегодня на ужин одно из моих любимых блюд. Мама приготовила его в надежде, что хоть так я поем.

Albondigas.;

Суп с фрикадельками, красным рисом и картофелем.

Мне остается лишь пялиться на красноватый бульон и смотреть, как от свежесваренного супа поднимается пар. Пахнет невероятно аппетитно, но съедающая меня тоска больше не дает ничем наслаждаться.

Не могу оторвать взгляд от тарелки. Живот урчит, во рту собирается слюна,