Призраки не плачут - Ли Энн

Обратный путь на фабрику чуть не убивает меня. Мне приходится дважды останавливаться, прислоняясь к зданиям, пока мир вращается. Мое зрение сужается до туннеля. Моим легким не хватает воздуха. К тому времени, как я достигаю двери, я едва могу стоять.

Но потом, когда я все-таки добираюсь туда, я думаю о Лили. Она меня не послушает. Она появится. Сегодня вечером мне нужно быть в другом месте, так что, если она все-таки появится, она не найдет меня здесь. Я отворачиваюсь от входа и медленно бреду через парковку. Поблизости есть здание поменьше, внутри которого спрятаться не так легко, как на фабрике, но оно защищено, и она меня там не найдет.

Я успеваю зайти внутрь, прежде чем падаю. Никакая позиция не помогает. Я не могу лежать на спине, мой живот давит на грудь, мой бок вызывает ударные волны вдоль ребер. Мне не хватает воздуха. Мир наклоняется и вращается даже с закрытыми глазами.

Но я должен оставаться здесь достаточно долго, чтобы убедиться, что Лили меня не видит.

С наступлением ночи начинается лихорадка. Моя кожа горит, в то время как остальная часть меня неудержимо дрожит. В какой-то момент я нахожу дорогу обратно на фабрику, в то время как боль становится живым существом, царапая мою грудь с каждым вздохом. Стены колеблются и танцуют в темноте. Тени движутся там, где ничего не должно быть. Время теряет смысл.

Утро приносит еще большую боль. Синяки расползаются, превращая мой торс в карту из черного, фиолетового и желтого. Каждый вдох становится короче предыдущего. Я пробую использовать выпавший прошлой ночью снег, набиваю им порванную рубашку и прижимаю к ребрам. Холод помогает на несколько минут, затем боль возвращается с удвоенной силой.

Я не успеваю в школу.

К полудню мне не хватает воздуха. Мои легкие не расширяются должным образом. При каждой попытке в ребра вонзаются кинжалы. Лихорадка разгорается все сильнее, делая мир туманным и странным.

Я знаю эти признаки. Я видел их раньше, когда Рик обрабатывал маму. Сломанные ребра — это достаточно серьезно. Но это ощущение влажности, эта одышка, ощущение бульканья при каждом выдохе? Это проколотое легкое, возможно, внутреннее кровотечение.

Я не могу пойти в больницу. У меня нет страховки, и я не могу рисковать, чтобы кто-нибудь узнал, где я живу. Они вызовут соцслужбу, и я не собираюсь лезть в систему. Но я знаю, что Лили будет интересоваться, почему меня нет в школе, и хотя я сказал ей не приходить вчера вечером, ничто не помешает ей прийти проведать меня сегодня.

Воспоминание дразнит края моего сознания сквозь лихорадочный туман. Руки мамы дрожали, когда она пересчитывала таблетки. Блокнот с рецептами, который она украла из клиники.

— Учить меня подделывать детали на всякий случай, — ее голос был невнятным, но настойчивым.

«Иногда тебе нужна помощь, детка. Иногда боль слишком сильна, чтобы справиться с ней в одиночку. Я учу тебя этому, чтобы ты мог выжить. Ты понимаешь? Ты должен выжить».

Я отгоняю эту мысль, но час спустя, когда кажется, что я тону, а перед глазами с каждым ударом сердца пляшут черные точки, она возвращается. Все, о чем я могу думать, — это кабинет медсестры в школе. Незапертый шкаф. Блокноты с рецептами, которыми я знаю, как пользоваться. Подписи, которые я запомнил. Цифры УБН мама заставляла меня повторять, пока я не выучил их наизусть.

Требуется три попытки, чтобы встать. Пять минут, чтобы дойти до двери. Фабрика вращается вокруг меня, когда я заставляю себя двигаться. Кажется, что просто добраться до школы невозможно. Но альтернатива будет еще хуже.

Я не могу позволить Лили найти меня мертвым на полу.

Коридоры пусты, когда я, наконец, добираюсь до школы и крадусь к кабинету медсестры. Занятия продолжаются, и поблизости никого нет, чтобы увидеть меня. К счастью, медсестры здесь нет, и шкафчик стоит там, дверца слегка приоткрыта. Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к нему, они дрожат так сильно, что я едва могу ухватиться за ручку, в то время как мамин голос отдает инструкции в моей голове.

«Смотри формат. Здесь указано имя врача. Здесь номер УБН. Это должно быть правильно, иначе они узнают».

Я сижу за столом, неловко держа ручку в пальцах, которые не совсем слушаются, и усилием воли заставляю свою руку оставаться твердой. Это должно выглядеть по-настоящему. Одна ошибка, и все развалится.

«Гидрокодон. По две таблетки каждые шесть часов».

Самая низкая доза, которая может помочь. Всего тридцать таблеток. Недостаточно, чтобы поднять тревогу.

Это неправильно. Я знаю, что это неправильно. Я не должен подделывать рецепты и воровать лекарства. Это все, что сделала мама, что привело ее на путь, с которого она не могла свернуть.

Но я умираю. И я не могу позволить Лили найти меня в таком состоянии.

Мне требуется час, чтобы добраться до аптеки на другом конце города. Здесь меня не знают, и фармацевт едва бросает взгляд на рецепт, прежде чем заполнить его и вручить мне.

Таблетки позвякивают во флаконе, когда я иду обратно через город, чтобы успеть вернуться на фабрику, прежде чем упаду в обморок.

Первая растворяется у меня на языке, оставляя меловой привкус. Я закрываю глаза и жду облегчения. Я приму ровно столько, чтобы забыть о боли, достаточно, чтобы выжить, пока мое тело исцеляет само себя.

Достаточно, чтобы убедиться, что Лили не знает о случившемся.

Таблетки помогают. Немного. Достаточно, чтобы помочь мне дышать.

И вот как легко все начинается.

Глава тридцать восьмая

ЛИЛИ

Медик указывает в сторону машины скорой помощи.

— Ты можешь идти?

Я смотрю на машину скорой помощи, затем на толпу людей, все еще собравшихся вокруг. Дэна загружают в другую машину скорой помощи, пока полиция все еще опрашивает свидетелей.

— Нет. — Я качаю головой и тут же жалею об этом, потому что боль пронзает мой череп. — Я не хочу ехать в больницу.

— Тебе нужно наложить швы.

— Я приеду позже. Просто дайте мне минутку.

Медик хмурится.

— У тебя явные признаки сотрясения мозга. Тебе нельзя оставаться одной, и тебе действительно не следует ждать с наложением швов.

Она не выглядит счастливой по этому поводу, но она не может заставить меня уйти, и прямо сейчас все, чего я хочу, это пойти домой. Она говорит что-то еще, но я не слышу этого. Все голоса сливаются воедино, приглушенные и неважные. К моим губам прижат бинт, но я не обращаю на него внимания,