Похоронные дела Харта и Мёрси - Меган Баннен

– Доктор не сказала прямо, но я понял, что этот болт должен был стать смертным приговором. Однако же вот он я, – сказал он потолку. Харту казалось, что он взял лом и вскрывает себя перед Мёрси.

Она простила его достаточно, чтобы погладить по животу и коснуться груди над сердцем, под ключами.

– Ты хоть представляешь, как я рада, что это не смертный приговор?

Он задумался, будет ли она рада, что он не умер, на исходе ночи. Взял прядь ее волос, провел пальцами.

– Когда мне было семь, дедушка взял меня в цирк в городе. Я был в восторге, но первым делом мы попали на шоу уродцев. В том шатре почти все были полубогами. Я увидел там одну женщину, бессмертную, которая жила уже триста лет. Дело в том, что тело продолжало стареть. Я помню, что подумал: она ненастоящая, она не похожа на человека, но потом подошел, и она открыла глаза. Ярко-розовые. Я все кричал и кричал, и дедушке пришлось отвезти меня домой, но с тех пор эти глаза преследуют меня всю жизнь, каждый день.

Мёрси уложила голову ему на грудь и обняла. Он приехал в Итернити, чтобы рассказать о письмах, но внезапно понял, что собирается рассказать нечто иное, поважнее. Семнадцать лет он валуном носил вину на душе. Теперь собирался сбросить этот камень, и пусть катится с холма, что бы там дальше ни случилось. Если Мёрси после этого не отправит его собирать чемоданы, то простит что угодно.

– Давай присядем? – предложил он.

– Ладно.

Она пошла следом. Он сел на диван и порадовался, что она села рядом, а не напротив, в кресло, куда ему было не дотянуться. Он взял ее за руку, пока еще мог, и сказал:

– Я не в первый раз выжил, хотя должен был умереть. Но я забегаю вперед. Надо начать с начала. Я вырос на дедушкиной ферме в Арвонии. Нас было трое: я, мама и дедушка. Бабушка умерла до моего рождения, а тетя Патти уже вышла замуж, когда появился я. Славное место для того, чтобы растить детей. Но речь не о том. Одно из моих первых воспоминаний – огонек, плывущий по свежезасеянному кукурузному полю. Я помню, как спросил у мамы, что там такое, но она будто не поняла, о чем я спрашиваю. Я видел их и дальше, и к шести-семи годам уже понял, что мама их не видит, и дедушка тоже. Он умер, когда мне было девять – удар, упал замертво на поле прямо передо мной. Когда я увидел, что из его тела выходит такой же огонек, я наконец понял, что видел.

Мёрси сжала его руку.

– Ты видишь души?

Он кивнул.

– Как мамина покидает тело, я тоже видел. Такой вот потрясный талант полубога.

Вместо ответа Мёрси погладила его по руке.

– Это не все, – сказал он, и долго сдерживаемые слова полезли в рот, желая вырваться. – Когда я попал в Танрию, меня учил человек по имени Билл Кларк, но он был не просто наставником. Он научил меня основам, но еще он слушал меня, будто я говорил что-то важное, будто я был не просто пацан-несмышленыш. Он не хотел, чтобы я отставал по учебе, так что завел мне читательский билет и высмеивал, когда я начинал бурчать насчет чтива – история, философия, астрономия и всякое такое. В те дни я был словно губка, и он взял на себя ответственность, чтобы я впитывал правильные вещи. У него был прочнейший моральный компас, и он показывал собой пример того, каким следует попытаться стать. Не то чтобы у меня получалось жить по этим правилам.

Мёрси пихнула его:

– Не суди себя строго. Уверена, он гордился бы тобой, если бы увидел сейчас.

Он не стал мешать ей думать о нем лучше, чем следовало. Дальнейший рассказ мог изменить ее мнение.

– Знаю, что где-то есть бог, который меня зачал, но Билл стал мне отцом. Так что когда я приехал в Танрию и заметил там кучку летающих душ – больше, чем когда-либо видел зараз, – я рассказал ему об этом. А потом уложил первого бродягу, и из него вылетела такая вот душа. Так что все те, кто верит, что человеческая душа обитает в аппендиксе и что бродяги – это неприкаянные души, захватившие тело… Они правы.

– Ты знаешь, откуда берутся неприкаянные души?

Харт покачал головой.

– Знаю только, что их полно в Танрии – таких, кто не смог уйти в загробную жизнь по той или иной причине. Не знаю, почему, но они застряли там. Когда находят труп – или убивают кого-то – то занимают его. Вот так они живут, таким вот печальным образом. Так что можно проколоть аппендикс, но душа вылетает наружу и ищет другое тело. Если убить бродягу вне Танрии, душа пролетает сквозь Мглу и снова застревает.

– Я и не догадывалась.

– Это потому, что я никогда никому не рассказывал, кроме Билла.

– Но почему?

Харт пальцем мягко разгладил удивленную морщинку у нее на лбу и провел по чертам лица, такого прекрасного в мягком свете газовых фонарей, льющемся в гостиную.

– Тут никто ничего не сможет поделать. Мне ли не знать: я пытался. Мы оба пытались, мы с Биллом.

– В смысле? – спросила она с густой тревогой за него.

Он обнял ее, и она прижалась к нему. «Пожалуйста, не бросай свой Утыкательный Уголок», – мысленно взмолился он.

– Я не только души вижу. В сердце Танрии, в секторе двадцать восемь, посреди поля стоит дом. Никто больше его не видит, а я вижу. И наверное, эти души тоже. Там обычно толпятся бродяги.

– Потому что хотят войти?

– Потому что не хотят входить. Потому что не хотят, чтобы кто-нибудь открыл ту дверь.

– Это… просто дом или тот самый Дом? – тихонько, потрясенно спросила она.

– Я уверен, что тот самый.

Она замерла в его объятиях. Повисла долгая тишина, и наконец Харт горько рассмеялся.

– Самое безумное, что он выглядит, как мой дом – в смысле дом моего детства, в котором я вырос на ферме. Точно как он.

– Невероятно.

– Уверен, что каждый видит собственный дом, когда отправляется в Дом Неведомого, но кажется, видеть его при жизни не полагается. Я везучий.

– Думаешь, ты видишь собственную дверь в загробный мир, ждущую тебя в Танрии? Я думала, ты боишься, что не сможешь… – Мёрси не договорила, но Харт понял, как закончить.

– Не уверен, что это такое или почему оно там, зато точно знаю,