Серебряная луна - Элли Крамер

И Билла приводи, когда отдохнет. Ой, надоели вы мне. Мэри, держи меня крепче, я ни бельмеса не вижу в сумерках.

– Держу. Пока, дядя Харли. И не расстраивайтесь. Я сама виновата.

– Пока, коза. Горти, не упади.

Внука он нашел в дальнем углу сада. Билл сидел на одной из бесчисленных садовых скамеек, раскиданных по саду тут и там, и курил, безучастно глядя перед собой. Харли нахмурился, но при виде лица молодого человека немедленно раздумал делать выговор.

На лице Билла Уиллингтона застыло мрачное отчаяние.

Дед откашлялся.

– Курим?

– Да.

– Что-то многовато.

– Моя обычная доза – три пачки в день.

– Очумел? Вот потому ты и тощий.

– Я жилистый, дед. Тетка Вейл приходила, да?

– М-да. И ты успел напугать ее девчонку.

– Знаешь, в жизни бы ее не узнал. Такая… прямо красавица.

– Не то слово. И умница. И характер хороший.

Билл все так же безучастно кивнул.

– Хорошо. Повезет кому-то. Или уже повезло?

Харли закряхтел. Он всегда кряхтел при мысли о Нике Грейсоне.

– Да есть, вроде, один малый. Сынок старухи Грейсонши.

Билл вежливо удивился.

– Ну надо же. Неужели из этого зануды выросло что-то стоящее?

– Бес его знает. Костюмчик, машина, работа. В принципе, ничего плохого о нем нельзя сказать…

– Вот бы тебе такого внука, а, дед?

Харли отшатнулся, как от удара.

– Ты что, с ума сошел! Билли, если ты сейчас же не придешь в себя, я не знаю, что я с тобой…

Билл легко, пружинисто поднялся на ноги.

Ростом он был с деда. Подошел, крепко обнял старика за плечи.

– Не надо, дед. Я сказал глупость. А сделать со мной уже ничего нельзя. Я уже все сам с собой сделал.

В эту ночь в доме Уиллингтонов не спали.

Харли сидел на веранде и о чем-то размышлял. Билл метался без сна на своей постели.

Иногда усталость брала свое, и он забывался, но вновь и вновь просыпался, давясь беззвучным криком.

Одно и то же.

Глаза той женщины. И комья земли, падающие на крышку небольшого гроба.

Гортензия заговорила только возле дома, когда они уже почти прошли всю Центральную улицу.

– Вот что, Мэри. Я не зря назвала тебя доктором и все такое. Парню надо помочь. Он в большой беде, и это по медицинской части.

– Я же не психиатр…

– А кто сказал хоть слово про психиатров?

Наслушалась? Стыд и позор!

– Бабушка, я никого не наслушалась, просто он так странно себя…

Гортензия Вейл остановилась. Маленькая, сухонькая, похожая на сердитую птицу.

– Всего я тебе не могу сказать. Да и не знаю всего-то. Это уж их дело, Харли и Билла. Психиатр нужен здесь только Глории Стейн, не к ночи будь помянута, а вот мальчику надо помочь. Помнишь, как ты убегала от нас с Амандой на холм? Пряталась там от обид, от невзгод своих девчачьих? Никто ведь и не думал тогда посмеяться над тобой, сказать, мол, глупости все это? Тебя утешали, подбадривали, защищали. Билли сейчас тоже прячется на холме от обид. От невзгод. Может, и от большой, настоящей беды. И ему тоже нужен кто-то, кто поймет, утешит и не станет смеяться или, хуже того, осуждать. Харли за него жизнь отдаст, я его люблю, но мы старики. Ты ему ровесница, росли вы вместе. Не бросай его.

– Тетя Гортензия, я…

– Я сказала, не бросай!

Гортензия Вейл сердито фыркнула и величаво удалилась к себе в комнату. Мэри осталась одна, растерянно глядя вслед старухе и абсолютно ничего не понимая.

В эту ночь ей снился очень странный сон. Под раскидистой древней яблоней стоят они с Биллом. Он смотрит на нее страшным ненавидящим взглядом, и губы его искривлены беззвучным проклятием, а она не в силах ничего сказать и даже пошевелиться. Потому что ей так больно и так страшно, что сердце разрывается на части.