Шестая жена - Виктория Холт

Генрих похлопал ее по руке.

— Значит, мы смотрим на жизнь одинаково, жена моя. — Он медленно покачал головой. — Сколько раз я надеялся найти такие качества в своих женах, но всякий раз, когда готов был уже схватить их, они ускользали от меня.

Он откинулся в кресле, глядя на нее, и, проведя усталой рукой по своему лбу, продолжил:

— Я утомлен государственными делами. Мои французские владения постоянно находятся под угрозой. Император Карл гоняется по Европе за немецкими принцами. Что будет дальше? Нападет ли он на Англию? О, сколько я молился... я все делал ради блага Англии, Кейт, а и ней неспокойно. Все эти войны привели к тому, что торговля совсем захирела. Говорю тебе, что дела государства висят на мне тяжелым грумом, а когда я перегружен заботами, то пребываю в раздражении. Мой нрав портится под бременем дел.

Он явно хотел, чтобы она пожалела его, а это так не вязалось с его уверенным и грозным видом всемогущего государя. Катарина рассмеялась бы, не будь она так напугана, подумав, что этот человек совсем недавно замышлял погубить ее, а теперь ищет ее одобрении.

Она произнесла спокойным тоном, но довольно холодно:

— Не сомневаюсь, что у вашего величества много забот.

Генрих лукаво посмотрел на нее:

— В этом ты права. Да, права. А когда мужчина устает, — а король ведь тоже мужчина, Кейт, — он начинает искать развлечений, и, может быть, не там, где следует. Ибо та, которая должна помочь ему отвлечься от дел, немного утомила его, решив сделаться его наставником, а не любящей женой.

Катарина не решилась встретиться с королем взглядом — она смотрела в окно позади него, в котором были видны деревья сада.

Она медленно произнесла:

— А может быть, та, которая должна быть любящей женой, показалась ему наставницей, поскольку он, ее муж, смотрел на нее не своими проницательными глазами, а глазами ее врагов?

— Клянусь Богом, Кейт, — сказал король с кривой усмешкой, — в твоих словах есть доля правды.

— Я хотела бы узнать о здоровье вашего величества, — сказала Катарина.

— Клянусь Девой Марией, я так страдал, Кейт, что порой мне кажется, что я познал уже все муки ада.

— Ваше величество нуждается в помощи тех, кто любит его и почитает за счастье ухаживать за ним, не отходя от него ни днем ни ночью.

Говоря это, Катарина закрыла глаза и подумала: «Надеюсь, я спасла свою жизнь. Надеюсь, лезвие топора больше не смотрит в мою сторону. Конечно, оно всегда будет рядом... покуда жив этот человек, но его лезвие потихоньку поворачивается в другую сторону. Я делаю это ради Томаса... ради надежды на будущее счастье».

Она с ужасом подумала, что сделал бы с ней король, если бы прочитал ее мысли. Но она знала, что не надо заниматься пустыми гаданиями. Он признал бы ее виновной, и тогда ни умные слова, ни искусные пальцы не смогли бы спасти ей жизнь.

Король с пафосом сказал:

— Нет никого, кто мог бы перевязать мои язвы лучше тебя, Кейт.

— Ваше величество оказывает мне честь, вспомнив об этом.

— Клянусь, это так.

Катарина улыбнулась и поднесла к лицу руку, которую освободил король. Она благодарно улыбнулась ей.

— Это хорошие, умелые руки, не правда ли? Они умеют искусно накладывать повязку. Наверное, есть руки и покрасивее. Я часто замечала, как прекрасны руки миледи Саффолкской. Генрих почувствовал себя неловко.

— Неужели? Готов поклясться, что не замечал, какие у нее руки.

— Как же так? Вы меня удивляете. Мне кажется, наше величество очень часто беседовали с этой леди.

Генрих осуждающе улыбнулся, и Катарина вдруг обнаружила, что его смущение несколько развеселило ее.

— Помилуй бог, Кейт, — сказал король. — Я всегда стремлюсь помочь любому из моих подданных. Эта леди недавно овдовела и нуждается и утешении. Я хотел только одного — чтобы она была счастлива. Ей очень тоскливо без нашего друга Брэндона, в этом нет сомнений.

— Я заметила, что ваше величество очень добры к этой леди. Мне кажется, ваша доброта помогла ей забыть недавнюю потерю мужа.

— Тогда моя цель была достигнута, — заявил Генрих с привычным апломбом. Он ехидно улыбнулся королеве. — Поэтому мне не надо будет уделять слишком много времени этой даме в будущем. Так ты подумала?

Катарина ответила с достоинством, которое не ускользнуло от короля и в нынешнем его настроении даже ему понравилось.

— Только вы, ваше величество, имеете право решать, чему и кому посвящать свое время.

Генрих снисходительно хмыкнул.

— Я порадую мою королеву. Клянусь верой, я очень скучаю по ней и так беспокоился о ее здоровье, что решил положить конец ее меланхолии, сообщив ей об этом без промедления.

— Ваше величество, должно быть, сильно страдали. — Ох уж эти безрукие помощники! — проворчал король. — Когда мне перевязывает ногу кто-нибудь другой, а не ты, то повязки всегда или слишком тугие, или слишком слабые.

— Никто не может сделать перевязку лучше, сир, чем любящая жена.

Он кивнул, но лицо его опять стало жестким, и она вновь задрожала от страха. Сузив глаза, король спросил:

— А ты по-прежнему считаешь, что я должен разрешить моим подданным читать Библию в переводе?

Сердце Катарины учащенно забилось.

Лицо короля утратило снисходительное выражение — вместо него появилась так хорошо ей знакомая гримаса жестокости. Катарине очень хотелось жить, чтобы осуществить свои мечты, появившиеся у нее еще до того, как король сообщил о своем намерении сделать ее своей шестой женой.

Она сложила руки на груди и скромно опустила глаза.

— Милорд король, не женское это дело — обсуждать вопросы веры. Ее место —. лежать в прахе у ног мужа. Вверяю этот и другие вопросы мудрости вашего величества.

Но короля не так-то легко было обмануть. Он наблюдал за ней своим проницательным взглядом.

— Не так все просто, клянусь Девой Марией! Ты хочешь, чтобы не я поучал и направлял тебя, а ты меня.

— Нет, — возразила Катарина, — вы не так меня поняли. Я знаю, что порой вступала в дискуссии с вашим величеством, но только ради того, чтобы отвлечь ваши мысли от боли, которая, я хорошо знаю, сильно терзает ваше королевское тело.

Я возражала вам только ради развлечения, ибо, если бы я сразу же соглашалась с вами, то разговор закончился бы, не успев даже начаться, и ваше величество не получили бы от него никакого удовольствия. Моей единственной задачей было развлечь ваше величество, отвлечь ваше внимание в тех случаях, когда это было возможно, от терзающей вас боли и государственных забот. Только ради этого осмеливалась я высказывать идеи, которых вы не разделяете, — не для того, чтобы противоречить моему всемилостивейшему повелителю, а чтобы отвлечь.