Шестая жена - Виктория Холт

— Не распаляй себя ненавистью, ты должна оставаться хладнокровной и спокойной... как и они.

— Анна... дорогая моя сестра... что же мне делать?

Анна Херберт встала и, подойдя к королеве, положила ей руки на плечо и, притянув ее к себе, крепко обняла.

— Знай же, Кейт, — когда король надел тебе на палец обручальное кольцо, над твоей головой навис топор палача.

— Я знаю это, Анна. Я стараюсь быть мужественной, но мне так страшно. Когда я думаю, какое меня ждало счастье...

— Тише! Не надо говорить о Сеймуре! Ты не должна даже думать о нем. — Рот Анны Херберт стал жестким. — Ты должна брать пример с него. Когда он смотрит на тебя, то кажется, что он совсем позабыл о том, что когда-то собирался взять тебя в жены!

— Он умен. Нет, он не забыл, но при этом помнит, что одного неосторожного слова достаточно, чтобы отправить нас обоих на эшафот. О, Анна, как часто я думаю о двух других королевах... Анне Болейн и Екатерине Ховард!

— Ты не должна о них думать! Не должна!

— Но разве это возможно? То, что случилось с ними, случится и со мной.

— Нет! — Анну испугали истерические нотки в голосе сестры. — У нас есть преимущество — мы ведь знаем, какая судьба постигла Анну и Екатерину.

Катарина дико захохотала, и от этого смеха страх ее сестры вспыхнул с новой силой. Неужели это ее Кейт, всегда такая спокойная, всегда такая разумная? От прежней Катарины остались только воспоминания. А ведь ее всегда называли благоразумной крошкой Кейт. С каким спокойствием она восприняла известие о том, что ее выдают замуж за лорда Боро, и как быстро приспосабливалась к жизни со своими престарелыми мужьями. В прежние годы в ее голосе не было даже признаков истерики. Но последние три года жизнь Катарины целиком зависела от каприза коронованного убийцы, и она не выдержала такого напряжения. Да на ее месте любой человек потерял бы самообладание.

— Смерть — неподходящая тема для разговора, — сказала Анна. — Разве мы можем знать, когда она нас настигнет? Подойди сюда. Я хочу, чтобы ты посмотрела мою вышивку.

— Она прекрасна, — сказала королева. После короткой паузы продолжила: — Я часто вспоминаю свою жизнь в Йоркшире. Долгие летние дни и жужжание пчел в лаванде. Мы так любили сидеть с мужем в саду и болтать... о всяких пустяках — о том, что надо прополоть грядки, и о проделках наших работников. Как сильно отличалась та жизнь от нынешней! Я была тогда католичкой.

— Католик ты или протестант — никто сейчас не чувствует себя в безопасности, Кейт. — Да, ты права. От гнева короля не застрахован никто.

В эту минуту раздался стук в дверь.

— Кто там? — крикнула Катарина, и с лица ее сошли все краски.

«Каждый стук, каждый звук кажется ей предзнаменованием смерти», — подумала Анна.

— Пожалуйста, войдите, — упавшим голосом произнесла королева.

Дверь открылась, и обе женщины испытали огромное облегчение, ибо там стояла Нэн.

Но что с нею сталось! Ее лицо покрылось пятнами, а глаза были совершенно дикими; она прижимала обе руки к своему корсажу, как будто боялась, что кто-нибудь отберет у нее то, что было там спрятано.

— Ваше величество... — пробормотала она. Нэн не упала на колени, а стояла, переводя дикий взгляд с королевы на ее сестру.

— Ты сама на себя не похожа, Нэн, — сказала королева, — что тебя так потрясло?

— Ваше величество, я сама не знаю, что я сделала. Я думала, так будет лучше...

— Подойди, Нэн. Расскажи мне, что с тобой стряслось?

Нэн подошла, вытаскивая из-за корсажа документы.

— Это было во дворе, ваше величество. Я видела канцлера. Он улыбался, и у него был такой... зловещий вид, что я очень испугалась, не задумал ли он очередной пакости. А потом... из рукава у него выпали вот эти бумаги, я подняла их и хотела было догнать его, но что-то меня удержало. И... я увидела на них имя вашего величества... поэтому я принесла их вам. Если я сделала что-то не так, то только из любви к вашему величеству.

Королева взяла документы и сказала:

— Нэн, ты правильно сделала, что принесла их мне. Если... если они предназначены для кого-то из придворных, я прослежу, чтобы их передали по назначению.

— Спасибо, ваше величество.

Нэн успокоилась — она сделала все, что могла. Катарина сказала:

— Ты можешь идти, Нэн.

Но сестра ее, глядя на нее, почувствовала, каких усилий ей стоит сохранять самообладание.

— Надеюсь... надеюсь, я правильно поступила, ваше величество, — сказала Нэн, падая на колени.

— Да, Нэн. Да.

Нэн ушла, и леди Херберт быстро спросила:

— Что это за бумаги?

— Они касаются меня, Анна. Прочитай вот это! Ты видишь...

Анна взяла бумагу и тут же поняла, что то, чего она боялась больше всего на свете, свершилось.

— Это приказ о моем аресте, — медленно проговорила Катарина, и в ее голосе послышался истерический смех.

— О боже! — вскричала Анна. — Они решили арестовать тебя! Все-таки решили.

Она все еще смотрела на бумагу; как ей хотелось поверить, что глаза обманывают ее, что страх и гнев заставили увидеть то, чего нет. Но она знала, что глаза не лгут. И вскричала в гневе:

— Это козни Райотесли! Его... и Гардинера. Будь моя воля, я бы их поубивала!

— Но это не в твоей власти! — воскликнула Катарина. — Власть в их руках. И они хотят убить меня.

— Нэн видела этот приказ. Она рисковала жизнью, принеся его сюда. Тебя любят очень многие, Кейт, не забывай об этом. Не забывай, моя дорогая сестричка. Райотесли шел к королю. И он бы из кожи вон вылез, чтобы убедить его подписать этот приказ.

Смех Катарины, казалось, заполнил всю комнату.

— Разве ты не видишь? Разве ты не видишь ее, Анна?

Анна в изумлении уставилась на сестру.

— Подпись короля! — в диком возбуждении воскликнула Катарина. — Король уже подписал этот приказ. Смотри, вот она! Королевская подпись на приказе об аресте королевы.

Катарина подошла к окну и посмотрела в сад, где красные и белые розы тянули свои головки к яркому солнцу.

Она прошептала:

— Меня отведут к реке и посадят в лодку, которая отвезет меня в Тауэр. Я войду в ворота Предателей. То, чего я так долго боялась, скоро свершится. И ничто не сможет это предотвратить! О, Томас, как бы мы были счастливы вместе — ты и я. Но судьба распорядилась иначе. Я стала не твоей женой, а королевой. Я часто думала о том, что испытывали те, кто прошел этот путь до меня, — от королевской милости до королевского гнева. Теперь мне уже не надо об этом думать.

Она повернулась к сестре.