Отпуск по уходу - Наталья Нестерова

— Да что же, Маша, тебя так колдобит? — Семен Алексеевич ласково и ловко обнял ее, пристроил у себя на груди. — Успокойтесь!

Он путался — называл ее то на «ты», то на «вы», то по имени, то с отчеством.

Дрожь достигла максимальной амплитуды и на пике погасла, как затихает волна, сколь бы высоко ни поднялась. Минуты (секунды, часы?) на груди у Семена Алексеевича — высшее блаженство, испытанное Марией Ивановной. А последующее… Его поцелуи и неловкое стаскивание через голову сарафана под лихорадочные бормотания: «Маша! Машенька! Маша!»… и все дальнейшие манипуляции над ее телом…

Правы подруги — эта сторона жизни привлекает только мужчин. Наивные, они еще спрашивают: тебе понравилось? тебе было хорошо? И все женщины, отвечая положительно, лукавят, а мужчины, точно дети, верят лжи во спасение.

Но ведь было и райское наслаждение! Когда Семен брал ее за руки и обнимал! А без продолжения вполне обошлась бы…

Судьбоносные перемены не повлияли на Марию Ивановну особым образом. Она не порхала стрекозой, не прыгала зайчиком, не веселилась и не улыбалась постоянно. Она пережила опустошение, которое бывает, когда достигнешь цели, а новой еще не имеешь.

«Теперь и я, как все, подруги и остальные женщины земли, — думала Мария Ивановна. — Вот и свершилось. Почему-то грустно. Я люблю Семена — это без сомнения. Но может Сеня испытывать ко мне хоть десятую долю того, что испытывал к покойной жене? Мне бы хватило и сотой доли…»

Андрей и Марина, исподволь изучавшие Марию Ивановну, никаких внешних перемен не обнаружили. Она была, как прежде, ровна и доброжелательна. Но зоркий глаз Марины все-таки отметил, что ко всегдашней кротости Мари-ванны прибавились оттенки печали и женского смирения.

— Судя по всему, — поделилась Марина с Андреем, — Семен Алексеевич не проявил геройства в постели. Бедная Мариванна! В ее годы решиться на секс и не получить главного удовольствия!

— Только не вздумай уговаривать меня провести с дедушкой курс обучения сексуальным приемам!

— А что, если Мариванне книжку о половой жизни подсунуть? Няня у нас любит черпать знания из авторитетных источников: готовит по книге, за Петькой присматривает — по книге.

— Мариванна решит, что ты распутная особа.

— Случайно подложу на видное место. У тебя есть книга о здоровом сексе?

— Нет. Я практик, а не теоретик.

— Завтра обязательно куплю. Как ты можешь спокойно относиться к тому, что Мариванна не узнает оргазма?

— Могу. Менее всего меня волнуют оргазмы Мариванны. Квартирный вопрос, например, беспокоит. Старички поженятся и у меня будут обитать? Или переедут к Семену Алексеевичу? А Петька? Кстати, его надо прописать. Завтра позвоню в паспортный стол, узнаю, какие нужны документы.

— Мне кажется, правильнее было бы прописать Петечку у дедушки и оформить на него собственность. Иначе квартира достанется этой… твоей… бывшей…

— Семен Алексеевич помирать не собирается, напротив — жениться.

— Береженого Бог бережет.

* * *

Не только квартирная проблема беспокоила Андрея. Квартирная даже во вторую очередь…

Когда Семен Алексеевич, получив благословение на брак с Мариванной, воскликнул: «Спасибо, сынок!» — в груди Андрея точно лопнула с коротким «дзень!» струна. Сынок… мама… его мама…

Ни капли осуждения к Семену Алексеевичу и Мариванне Андрей не испытывал. Скорее справедливость восторжествовала, а не похоть разгулялась. Но ведь и с его мамой было точь-в-точь: похоронила мужа и быстро замуж выскочила.

Тогда Андрей, конечно, не сыпал на мамину голову проклятия, но был оскорблен, унижен и возмущен жестоко. Стыдиться поступка матери — что для сына отвратительнее?

— Зачем он тебе? — сквозь зубы шипел Андрей по телефону. — Зачем тебе этот жиртрест?

— Он добрый, — твердила мама. — Очень добрый.

— Ноги моей не будет в твоем доме, — категорично заявил Андрей, — пока там бомбовоз.

Андрей слово сдержал, к маме ни разу не наведался, она звонила по выходным, приезжала раз в полтора-два года. Существование ее второго мужа никогда не обсуждалось, не вспоминали о нем, словно отсутствовал в природе. Но Андрей улавливал обрывки телефонных разговоров — при появлении сына мама торопливо прощалась и ветшала трубку. Она покупала своему жирному полковнику какие-то подарки, Андрею не показывала, заталкивала на дно чемодана. Ольге и Ольгиной маме, своей тетушке, Андрей также не позволял упоминать в его присутствии о полковнике-отставнике. «Андрюша весь в отца, — качала головой тетушка, — такой же зверь!»

Его отец был сильным человеком, без сантиментов, волевым и жестким. Бабушка говорила: бить не бьет, только страсть дает. Маме нелегко было с отцом, она часто плакала. Андрею в детстве говорила: плачу, потому что книжку жалостливую читала. Он думал, что есть какой-то специальный слезодавительныи род литературы для женщин. И позже, когда слышал: «дамский роман», — думал, что книга насквозь пропитана слезами и соплями. В старших классах Андрей, конечно, понял, что настоящая причина маминых слез — отец. Даже с петушиной храбростью как-то потребовал от отца ответа: почему мама плачет? что ты сделал? В ответ услышал: мал еще, не твоего ума дело, поплачет и перестанет. Так, собственно, и было, глаза у мамы красные, опухшие, но уже улыбается… Она решительно воспротивилась Андрееву заступничеству, не хватало сыну на отца идти!

Была ли мама счастлива во втором браке? Уж точно счастливее, чем в первом. И он, сын, получается, родной матери добра не желает? Мари-ванне с дедушкой — желает, а самому близкому и дорогому человеку — извините, гуляйте! Почему он уперся? Ну, вспылил вначале, но через год-два можно было смириться с положением вещей? Нет, у нас воля железная, мы будем стоять насмерть, пока не проводим вас в последний путь. Или пока вы нас не проводите.

Это у него от отца. Батя тоже был единорог — упрется не сдвинешь, глух к доводам, слеп к чужим страданиям. Но отец упирался на каждом шагу, по каждому поводу, у него имелось непререкаемое мнение — остальные хоть тресните. Андрея заклинивало редко, но надолго.

Он посмотрел на часы: пол-одиннадцатого. Не поздно звонить? Номера маминого телефона наизусть не помнил, по своей инициативе звонил три раза в год — на ее день рождения, восьмого марта и в Новый год. Мама ждала звонков и поднимала трубку. В остальное время Андрей не звонил потому, что не хотел нарываться на полковника.

Именно он и ответил:

— Вас слушают!

— Здравствуйте, Максим Владимирович!

— Здравствуйте! Простите, не признаю по голосу…

— Это Андрей Доброкладов из Москвы.

— Что?.. А?.. Ох! Секундочку!

Андрей слышал, как что-то упало со звоном, громкое шуршание и потрескивание, высокий взволнованный голос Максима Владимировича: «Верочка! Верочка! Иди скорее, Андрюша звонит!»