Привет, грабли! Да, снова я - Елена Лабрус

— Помнишь, когда ты закрутила роман с Оболенским, ты тоже вопрошала: ну почему мне никто не верит? Он отличный парень. У меня всё под контролем, — словно не услышала меня мама. — И что? Оказалось, он шпион и ты нужна ему только как источник информации.

Я зло столкнула её рисунок с мольберта.

— Это жестоко, мама!

— Но разве это не правда? Объясни, зачем ты всё время говоришь то, что мы якобы хотим слышать? Что у тебя всё хорошо. Всё под контролем. Всё в порядке. Ты счастлива. Влюблена. Забыла своего бывшего мужа. Именно сейчас, когда он как раз вышел из тюрьмы.

Я горько усмехнулась.

— Может, потому, что постоянно боюсь облажаться? Потому что хочу, чтобы вы мной хоть чуточку гордились? Ты вообще представляешь, каково быть дочерью Алекса Астахова и Ирэны Хмелевской? Хоть немного? Когда все сравнивают тебя с матерью и, конечно, не в твою пользу. И, произнося твою фамилию, сразу спрашивают про отца. Знаешь, каково это быть предметом зависти, ненависти, пресмыкания или фальшивого обожания?

— А ты думаешь мне было легко? Думаешь, кто-то верил в мой талант? Нет, все считали мой успех купленным. Твоим отцом. И что теперь?

— Видимо, ничего.

— Ничего. Потому что в меня верил твой отец. В меня верила ты. И я всегда гордилась тобой именно за то, что ты относишься к этому правильно. Не отрекаешься от папиных денег. Не отворачиваешься от моей популярности, а всем эти пользуешься. Связями и возможностями, что у тебя есть с рождения. И плюёшь на всех. Ради детей это всё и создавалось. Ради тебя!

— Мам! — покачала я головой.

— Иди ко мне, — раскинула она руки в стороны.

Я прижалась к её тёплой родной груди.

— Ну зачем? Зачем ты ему изменила?

— Да не изменяла я ему, Эвита, — вздохнула она. — Никто и близко не сравнился бы с твоим отцом. Да я и не пыталась сравнивать.

— Но зачем тогда? Вот это всё. Я не понимаю.

— Я его стала тяготить, Эвочка. Я видела, чувствовала. Как он отводит глаза и больше на меня не смотрит. Как всё позднее задерживается на работе. Как стал летать за границу без меня. Не знаю, был ли кто у него кто-то уже тогда или нет, но он ко мне охладел. И я его отпустила. Дала свободу, которой ему так не хватало. Вот и всё. И он, как видишь, очень радостно ей воспользовался. Завёл себе гарем, молоденьких наложниц, расписание.

— Ты думаешь он стал счастливее?

— Я точно знаю, что нет. Но он мужчина. Ему всё время надо доказывать, что он может, он силён. И у него есть потребности. А у меня, к сожалению, таких уже нет. Мне не нужно столько, — скромно опускала она слово на букву "С". — Я хотела просто тихо старится рядом с ним. И радоваться этой тёплой осени жизни, поре увядания, в которой столько своих плюсов, что ей тоже можно наслаждаться. Она прекрасна. Потому что уже никому ничего не нужно доказывать. Да, я женщина и я старею. Как все. И я хочу быть собой. Просто собой. Не актрисой, не матерью, не дочерью, не женой Алекса Астахова. Просто такой, как я есть, — она меня отпустила и погладила по лицу. — Прости, если я тебя обидела.

— Ничего. Я понимаю, — подняла я картину, на которой была так символично нарисована осень. — Но ты не права, мам. Может, Сава и не такой, как все мои парни до этого, но я первый раз чувствую, что со мной происходит что-то стоящее. Может, именно потому, что он не такой. И зря ты пытаешься помирить меня с Оболенским. Я к нему не вернусь.

Она замерла, застигнутая врасплох.