Целительница из Костиндора - Теона Рэй

– Не так сильно твое желание оставить Костиндор, верно? – Риддл запрокинул голову, глазами под повязкой ища мое лицо. – Бросить все в один день ты не можешь.

– Не могу. Бабушка бы так не поступила. Все, ложитесь. – Я схватилась за руки Риддла и оторвала их от себя. Легонько толкнула демона в плечи, придержала и помогла опуститься на топчан. – Чем быстрее к вам вернется способность стоять на ногах, тем скорее вы вернете мне долг.

С улицы донесся Веркин смех и усталый зов Шерона: «Анка!». Я поспешила выйти к ним. В доме-то скрылась, чтобы чуть успокоиться и не наговорить демону лишнего, но из-за разговора с лордом я еще больше разозлилась.

– Я отведу ее домой, – бросила я Шерону, забирая у него Верку.

Она походила на пьяную, которой в одну из кружек пенного напитка плеснули маковой настойки. Сумасшедшей она выглядела, что вернее.

– К Володьке пойдем, – счастливым голосом протянула Верка, цепляясь за мой локоть. Вышагивала ровно, подставляла лицо солнцу и щурилась от яркого света. – Ой, Анка! Увидишь, каким взрослым стал Володька! Ты ж его когда в последний раз видела-то? Давно уже. Румянец во все щеки, волосы вьются! Вылитый Кузьма!

Я поперхнулась на вдохе и сбавила шаг. Пока Верка в таком состоянии – опьяненная демонической силой, – грех не выведать подробностей.

– На Кузьму похож? – спросила я хриплым от удивления голосом.

Верка захихикала.

– Ты не представляешь, как сильно!

– И давно вы с Кузьмой… кхм, влюблены?

– Дак уж много зим! Помнишь, Прокоп мой в Ермолкино ходил, так вот с тех самых пор! Мне, думаешь, легко одной-то было? По хозяйству летом я еще, положим, и могла сама справиться, а как осень пришла, так и все: силы мужской не хватало. Дров наколоть, воды натаскать. К роднику по заметенной тропе-то не находишься! Кузьма стал захаживать сначала с Лукерьей: они же ж в нашу баню мыться ходят, своей-то нет. Потом он узнал, что тяжко мне одной, и стал приходить уже без Лукерьи. То воды наносит, то печь истопит, а потом… Ой!

Верка мечтательно закатила глаза и едва не споткнулась о собственную ногу. Я удержала ее от падения и, пока она не растеряла желание сплетничать, спросила:

– А хворь ты Кузьме передала недавно… Сама-то где заразилась?

Верка захохотала так внезапно, что я вздрогнула от неожиданности.

– Ох, это! Такая ерунда, право слово! Разок всего мазью намазалась, да все прошло. Ну той, что Кузьма у тебя взял.

– Хорошо, очень хорошо, – закивала я, напряженно всматриваясь в приближающиеся дома: мы подходили к центру. – Но где-то же ты заразилась, правильно? От кого и когда?

– Да это все Федька! Ничего, говорит, не случится. Мол, чешусь, но Матрене не передается, значит, не заразно.

Веркино признание оглушило раскатом грома. Я неверяще посмотрела в ее замутненное колдовством лицо и мягко забрала свой локоть из цепких пальцев. Никакого общения с деревенскими у меня не было ни раньше, ни теперь, но я и подумать не могла, насколько плохо знаю тех, рядом с кем живу. Все-таки сплетни и до нас с бабушкой доходили, иногда быстрее, чем до кого-то еще.

Почивший Федор был молчаливым, даже хмурым. Друзей не имел – так, приятелей. К Матрене неровно дышал с самого детства – все об этом знали. Любил ее страшно. А погляди-ка – с Веркой спутался. Ну а сама Верка? Мало того, что с мужем подруги закрутила, дитя от него родила, так еще и умудрилась Федора охомутать. Будучи замужем…

Я скользнула взглядом по домам – разрушенным, сгоревшим, уцелевшим. В Костиндоре проживает всего несколько семей, и я думала, что я их знаю. Сколько еще скелетов в их шкафах? И в чьих они точно имеются?

Верка взвизгнула, завидев Прокопа во дворе Петра. Тот вышел из дома, на ходу прощаясь со старостой. Обернулся на возглас, приветственно махнул жене, а потом заметил и меня. Взгляд его тут же сделался злым, испепеляющим.

– Мы так мило побеседовали с Анкой! – воскликнула Верка, когда Прокоп, встревоженный необычным состоянием жены, выскочил за калитку и бросился к нам.

– Побеседовали? – неверяще рыкнул он. – С ней?!

Он потянул Верку к себе, и та ойкнула, пошатнувшись. Я отпустила ее, отступила на шаг, а Верка принялась вытанцовывать на месте, хихикая.

– Ты что с ней сделала, тварина такая? – Испуганный Прокоп задрожал, прижимая к себе супругу. В его округлившихся глазах вспыхнула ярость.

– Дурмана в лесу надышалась, – бросила я. – Пройдет. Уложи ее спать, а после накорми бульоном и хлебом. И присматривай за ней. Она почему-то уверена, что Володька жив.

– Не смей произносить его имя! – прошипел Прокоп. – Что, думаешь, не заметил никто, как ты демонов призвала, а? Мои отец и сын погибли из-за тебя! Я-то видел и всем расскажу. Видел, как почернели твои пальцы и завеса сразу ожила! Почти три десятка лет она о себе знать не давала, стояла тут стеной безмолвной, пока ты…

– Что – я? – крикнула я устало. – Что? Не оказалась на собственном суде? Не разозлилась на вранье? Что, Прокоп? Верка твоя с… – Я в прямом смысле слова прикусила язык, и из глаз брызнули слезы от боли. Господи, клятва же!

– Пшла отсюда, пока я прямо сейчас никого в известность не поставил. Петр-то вон он, в доме, скажу ему, что из-за тебя демоны пришли, и суд повторится. Людям не до тебя пока, им погибших бы оплакать да жилища восстановить, но будь уверена, что наказание ты понесешь.

Прокоп зыркнул на меня и потащил жену по дороге в неизвестном направлении. Не знаю, где они теперь живут: их-то дом сгорел.

Разозлившись в который уже раз, я ударом ноги отворила хлипкую калитку и взбежала по кое-как восстановленным ступенькам.

– Петр! – громко позвала я, не стуча в дверь.

Она тут же отворилась, являя мне изнеможенного старика.

– Я зайду? – спросила я и, не дожидаясь разрешения, обогнула ошарашенного моим внезапным появлением Петра.

В доме, провонявшем гарью и пылью, оказалось почти чисто. Только кое-где пол был присыпан опилками, оставшимися после починки крыши. В маленькой кухоньке на печи гремел крышкой горшок: капустная похлебка – судя по