Высшая степень обиды - Тамара Шатохина

Мамина рука прошлась по моим волосам, потормошила за плечо.

– Ты сказала – разбудить. Зайди и перепиши все процедуры на после обеда, хоть высыпаться будешь. А сейчас – вставай. Жду тебя на кухне.

Одевшись, я заправила кровать и достала из-под подушки телефон. Подержала в руках, подумала и позвонила папе:

– Привет...?

– З-зоя… а я-а гуляю. Лого-опед есть. И я-а п-подстри-игся. Ты, мама – к-как вы?

– Замечательно. Сейчас иду доедать гуляш, а мама вчера ела. Как называется вино, которое ты туда добавлял? Мы разошлись во мнениях.

– Н-не по-омню, – засмеялся он, – ве-ернусь – ска-ажу.

– Потом. Я сейчас иду к врачу. Сама позвоню тебе и расскажу, как сходила. А ты пока глянешь вино. Я люблю тебя, пап. Держись там и, если что – звони. Пока.

– Д-да… сп-па-асибо. И я.

Спасибо... мотнула я головой, пресекая очередной приступ слезливости. Буду каждый день звонить и каждый день говорить, что люблю. И ни капли не совру. И маму люблю, и буду говорить ей об этом. И мальчикам обязательно скажу и не раз. Что на меня нашло вчера? Это холодный слякотный вечер так подействовал – не иначе. Я давно программировала себя на это упадочное настроение. Вот и получила.

На кухонном столе меня ждала овсяная каша с хорошей ложкой оттаявшей земляники и кофе с молоком. Такой натюрморт и запах… летний. Мама получила свою порцию признаний, и мы пообнимались с ней, раскачиваясь и пританцовывая. Словно и не было страшного вчерашнего вечера. Мне стало будто бы и хуже и в то же время почему-то легче. Больше ничего не нужно было ждать, просто постараться привыкнуть и успокоиться. Вот только выяснить…

– Мам, значит, ты всегда не любила Виктора? А почему никогда не показывала этого?

Она развернулась ко мне от мойки и посмотрела пристально и даже тяжело как-то, будто соображая на ходу – говорить или не стоит?

– Я всегда восхищалась твоим мужем, Зоя. Он стал для меня сыном, когда я поняла его отношение к тебе, увидела, как он смотрит на тебя, как постоянно норовит оказаться ближе, коснуться… За это я простила бы ему очень и очень многое, как прощают своим детям. Ты мама и знаешь сама – они еще только родились, а мы уже простили им все их косяки на будущее, что бы они ни натворили потом. Это безусловная родительская любовь. А Виктора я любила с единственным условием – что ты и дальше будешь так же счастлива с ним. Это все.

На улице было тихо, вместе с ветром притихла даже осенняя Тая. Вода в ней сейчас напоминала серое пупырчатое стекло. Тихо-тихо моросил дождь, и я раскрыла зонт веселого оранжевого цвета с венком из оливковых листьев по краю. Раньше я носила его с такими же темно-оливковыми полупальто и широкими штанами и вязала на шею тонкий и длинный оранжевый шарф. Это было ярко, вызывающе, даже где-то эпатажно… Я всегда любила яркие краски, они шли моей смуглой коже. Полярной зимой этих красок катастрофически не хватало глазу и мне даже казалось, что я ощущаю потребность в них, как настоящий голод.

Куда делась эта моя уверенность в себе, с которой я, танцуя, летела по жизни, категорически не собираясь стареть и отрицая для себя любые болезни? Куда так быстро, буквально за несколько тех дней в госпитале, она испарилась? Та самая уверенность, которую когда-то подарил мне Усольцев? Сам породил ее, сам и убил…

Одернув короткую синюю курточку, я прошлась взглядом по темным штанам... безобразие получается. Вынужденное, конечно, но так бросающееся в глаза несоответствие. Нужны черно-белые зонт и косынка на шею, а еще, наверное – поумерить аппетиты, хмыкнула я. Привыкла не отказывать себе ни в чем…

Возле кабинета Артема сидело человек пять вновь прибывших курортников. Заезды, как правило, и бывали с понедельника. Я спросила крайнего и присела на стул. Подожду… и задумалась так, что меня буквально привел в чувство голос Артема: