Любовь на краешке луны - Барбара Картленд

— Канеда, я просил вас посмотреть на меня, — сказал герцог.

В этой комнате он разговаривал лишь по-английски, и Канеде казалось, что он едва не приказывает ей, как она Ариэлю.

Тут она испугалась — не герцога, собственных чувств: поглядев в эти серые глаза, она может забыть обо всем остальном, и он поймет, как сильно она любит его.

В отчаянии она попыталась напомнить себе: «Он ведь женат… женат», — но почему-то эти слова совершенно ничего не значили.

Теперь она могла думать лишь об одном: он рядом, а она как струна отзывается на его голос; и чего бы ни попросил у нее герцог, отказать она не сможет.

— Посмотрите же на меня, Канеда. Теперь в его голосе не было приказа, в нем звучала мольба, столь искренняя, что не покориться ей было невозможно.

Неторопливо, дрожа, Канеда повернулась.

Стоя перед герцогом, она не поднимала глаз, уставившись в превосходно повязанный, накрахмаленный галстук.

Герцог более не говорил, не шевелился, он только ждал — дальнейшее сопротивление стало невозможным…

Снова заглянув в эти глаза, Канеда ощутила, что все прочее отошло куда-то вдаль; главное было в том, что он рядом с ней и она принадлежит ему.

Герцог смотрел и смотрел на нее… долго-долго. А потом медленно произнес, тщательно выбирая слова:

— Скажите мне правду, Канеда, что вы почувствовали, когда я целовал вас в замке; мне казалось — хоть я не смел в это поверить, — что первый прикасаюсь к вашим губам?

— Первый… и единственный, — шепнула Канеда едва слышно.

Огонек вспыхнул в глазах герцога.

— Итак, это был первый поцелуй, le premier fois… Что же он значит для вас?

— Я… я не могу рассказать об этом.

— Говорите же!

И вновь это был приказ, и, смутившись, Канеда хотела бы опустить взгляд, но теперь это было немыслимо.

Он взял ее в плен, даже не прикасаясь, и бежать было невозможно.

— Говорите! — настаивал герцог.

— У меня… нет нужных слов… вы вознесли меня в небо… Мы перестали быть… людьми. Превратились в луну, звезды и солнце… слились с Богом.

Голос ее дрогнул на последнем слове, и герцог порывистым движением прижал ее к себе.

— И после этого ты думала, что я соглашусь потерять тебя. То же самое ощущал и я, моя дорогая. Ты принадлежишь мне.

Губы его припали к ее рту, и прикосновение их словно бы отверзло небеса перед Канедой, исторгло из оков печали и уныния, не отпускавших ее после бегства из Сомака, вознося к свету, который герцог уже открывал перед ней своим поцелуем.

Губы его требовали и настаивали, он словно стремился добиться признания своей власти над ней, права собственности.

Одновременно она ощущала, что он завоевывает ее, и покорялась волшебству поцелуя; герцог был победителем, и она более не могла сопротивляться ему.

А когда он отнял свои губы, она, задыхаясь, неровным голосом выговорила:

— Я… я… люблю… тебя!

— Скажи это еще раз, — попросил герцог, — я хочу убедиться, что действительно слышу эти слова.

— Я люблю тебя… люблю тебя! — воскликнула Канеда и, не в силах справиться с полнотой чувств, уткнулась лицом ему в грудь.

Нежно обняв ее, герцог сказал:

— А я так боялся, так отчаянно боялся ошибки; но разве могли чары той ночи оказаться неправдой?

— Для меня… все было… очень реально, — пробормотала Канеда.

Прикоснувшись к ее подбородку, герцог повернул к себе ее лицо.

Она думала, что герцог снова поцелует ее, но он только смотрел, не отводя от нее глаз, и лицо его стало почти мягким и ласковым.

Она читала в его глазах любовь, о которой всегда мечтала.

— Ты прекрасна! — сказал он. — Невероятно, невозможно прекрасна! Ну как ты могла обречь меня на такие муки своим побегом?

— Я… я… испугалась.

— Вполне понятно. Но как ты могла совершить такую нелепую выходку, поставить себя в двусмысленное положение?

Кровь прихлынула к щекам Канеды, она охотно спрятала бы свое лицо на груди герцога, однако он не позволил ей этого сделать.

— Я очень, очень рассердился тогда на тебя, — сказал он без малейшего раздражения в голосе.

— Ты обещаешь, что… ни о чем не расскажешь Гарри?

— Нет. Но я хочу убедиться — как и он бы на моем месте, — что ты более не сделаешь ничего подобного.

— Значит, ты… простил меня?

— Если я успел расстроить тебя в той же степени, как расстроился сам, значит, мы квиты.

— Я чувствовала себя… такой несчастной, когда ты… не хотел смотреть на меня… не хотел говорить со мной.

— А я боялся, что безразличен тебе. И Канеда вспомнила овладевшее ею отчаяние, когда она покинула герцога.

А потом немедленно подумала о грозовом облаке над их головой: ведь герцог женат.

— Но нам, наверно… не следовало бы разговаривать в подобном тоне.

— Как это? — удивился герцог. Канеда попыталась было отыскать слова, чтобы выразить свои чувства. И тут он вновь прочитал ее мысли.

— Ну а теперь почему ты не спросишь, зачем я приехал к твоему брату?

— Я просто… не могу… представить себе причину, — пробормотала Канеда. — Возможно, тебя заинтересовали его лошади?

Подобное объяснение нельзя было исключить.

— Эти благородные животные, — с улыбкой ответил герцог, — произвели на меня известное впечатление, однако меня куда более волнует предмет, ни с чем не сравнимый, — сестра графа.

— И ты сказал это Гарри? — не веря своим ушам, спросила Канеда.

— Я считал своим долгом следовать английским обычаям и поэтому должен был сообщить ему, что надеюсь на брак с тобой.

— Мы… мы поженимся?

Канеда, не скрывая удивления, высвободилась из всевластных объятий и взглянула на герцога округлившимися глазами.

— Н-но мне говорили… и я поняла…

— Что у меня была жена. Но я уже три года свободен.

— Она умерла?

— Умерла, — тихо сказал герцог.

— Но… никто ведь не знал…

— Откуда люди могли узнать? Я ни с кем не обсуждаю свои личные дела, даже с родственниками. Первый брак принес мне одну горечь, одни страдания, и я считал, что все это касается только меня одного.

Закончив на резкой ноте, он сказал уже другим тоном:

— Я решил не вступать в новый брак. Я думал, что с меня довольно моих лошадей и Сомака, но… встретил тебя.

— Это… правда?