Дофамин - Лана Мейер

– Я не могу вернуться в Америку. Официально против меня нет обвинений. Но если я пересеку границу, они найдут причину задержать. Налоговая проверка или нарушение санкций. Что угодно. Я в негласном чёрном списке, – мой голос остается ровным, без эмоций.

– Не преступник, но и не желанный гость, – выносит вердикт Марк.

– Родина мне закрыта. Но учитывая, что у меня там не осталось никого, кроме могилы кровной матери… это приемлемая цена за свободу. А теперь, когда я в Швейцарии, даже эта цена окупилась. ОАЭ оказалось временным решением, геополитическая ситуация изменилась.

– Теперь Эмираты тоже начали давить?

– Со времён обострений конфликтов на Ближнем Востоке они стали параноиками. Йемен, Сирия, Иран… Emirates Telecommunications Regulatory Authority начала присылать запросы. Сначала вежливые. Что-то в духе: «Мы хотели бы обсудить вопросы национальной безопасности». Потом настойчивые. Потом перешли на ультимативные. Они тоже хотят ключи. Не все данные. Не полный доступ. Просто… возможность расшифровать переписку определённых пользователей. Террористы, экстремисты, угроза государству – стандартная риторика. И технически они были правы. В регионе действительно много радикалов. Но я не мог дать им ключи. Потому что если я открою дверь одним – завтра придут другие. Саудовская Аравия. Катар. Бахрейн. И все захотят то же самое. И дело не в том, что я поддерживаю террористов. Я не поддерживаю. У нас жесткая модерация. Автоматические системы отслеживания. Если на платформе появляется открытое планирование атак, торговля оружием – мы это видим и блокируем. Немедленно. Метаданные, паттерны поведения, AI-анализ контента до шифрования… У нас целая идеальная команда из лучших специалистов. Я передаю властям информацию о подозрительных аккаунтах. IP-адреса, время подключения, паттерны использования. Всё, что не требует расшифровки и полной передачи контроля над всей платформой. Если есть ордер, блокирую аккаунты. Если одна из спецслужб присылает запрос с доказательствами – помогаю в рамках закона.

Откидываюсь на спинку кресла.

Мои собеседники горько усмехаются, внимательно слушая мой монолог.

– Разница в том, что я защищаю приватность, но не беззаконие. Я не даю властям инструмент массовой слежки. Но и не превращаю свою платформу в убежище для преступников. Это тонкая грань. И никто не может ее понять.

– Все хотят все или ничего, мистер Форд, – драматично вставляет Николь.

– Именно. Для США, например, не существовало компромисса. Либо ты с нами – либо против.

Все понимают, к чему я клоню: готовлю новую корзину для своих капиталов. И желательно, не одну. Но вслух, конечно, этого не произношу.

– Я решил, что нашел место, где меня не достанут ни американцы, ни эмираты, ни кто-либо ещё. Где нейтралитет – не просто слово, а многовековая традиция.

Марк понимающе кивает.

– Швейцария. Ты сейчас обосновался там.

– Швейцария, – подтверждаю. – ОАЭ были бегством от одной системы. Швейцария, кажется мне выходом из самой игры. Здесь не выдают своих резидентов по запросам США без конкретных доказательств преступления международного масштаба. А шифрование данных – не преступление. Пока.

– Швейцария – прекрасный выбор, – Вехтер осторожно усмехается. Продолжает анализ вслух: – Швейцария нейтральна с 1815 года. Она пережила две мировые войны, не став ничьей стороной. Здесь, банковская система существует так долго не потому, что она сильна. А потому, что она сама себе на уме, вне остальных. Им плевать на американские санкции и европейские регуляции – у них свои правила.

– Но это временно, – подсвечиваю слабые стороны моего решения.

– Пока да, – Марк поднимает палец. – Пока им выгодно. ОЭСР давит на них годами. Требуют автоматический обмен финансовой информацией и прозрачность. Вся Европа хочет, чтобы Швейцария перестала быть убежищем.

– Поэтому я и рассчитываю на сотрудничество с Дунканом и Максвеллом, – произношу ровно. – Чтобы сделать все правильно. Мне нужно перевести активы таким образом, чтобы, когда придёт время, никто не смог доказать, откуда они взялись.

– Мы говорим о какой сумме?

– Десять миллиардов. Поэтапно, – я смотрю ему в глаза через экран. – В течение восемнадцати месяцев. Небольшими траншами, чтобы не вызвать вопросов. Что можешь предложить?

– Например, Лихтенштейнские фонды, – говорит Марк, не отрывая взгляда от своего экрана. – Юридически это не компании, не трасты, а гибриды. А главное, нет бенефициаров в открытом доступе. Нет налогов на прибыль, если деятельность ведётся за пределами страны.

– А еще? Сумма не маленькая, – спрашиваю.

– Дальше – швейцарские family offices. Здесь как раз, нужно быть на хорошем счету у Дункана и Максвелла, так как они ими управляют. Как это будет происходить: они будут инвестировать от своего имени, покупать недвижимость, акции и облигации. Но это требует времени и легенды…

– Легенды?

– Кстати, о твоей «легенде», Дэймос. Ее ролики в социальных сетях набирают впечатляющие просмотры. Мы будем с этим что-то делать?

– Введи в договор согласование ее постов, я думаю, ей можно вести социальные сети, но под полным контролем, – быстро распоряжаюсь я.

– Ты не можешь просто прийти с двумя миллиардами из крипты и сказать: «Держите, ребят, спрячьте». Им нужна история и проникнуться ею. Семья. Репутация. Связи. Жена, в конце концов. Они ценят традиции. Ты должен быть «своим», им мало просто видеть свою выгоду.

Что-то дёргается внутри. Резко. Как удар под рёбра.

Жена.

Я не подаю вида, что мне даже слышать об этом не приятно.

– Я в курсе, – отвечаю. – Я уже начал решать этот вопрос.

Марк деловито поднимает бровь.

– Быстро ты. Неделю назад был волк-одиночка, а теперь вдруг женишься?

– Не женюсь, пока начинаю создавать образ видимости и стабильности.

– Умно, – он понимающе кивает. – Family offices любят семейных. Это отражается даже в названии. Они не работают с авантюристами, им нужны люди, которые думают о будущем, о наследстве и детях.

Я сжимаю пальцы под столом так, что костяшки белеют.

Дети.

Мия с круглым животом.

Её руки на моей груди.

Стоп.

Я убираю эти мысли со скоростью удаления файлов с диска.

– Детей не будет, – уточняю я. – Только видимость отношений.

– Тебе виднее, – Дункан усмехается. – Но если всё пойдёт как надо, то через полтора года ты будешь полноценным резидентом Швейцарии. С официальными инвестициями. С налоговым статусом. С чистой репутацией. А самое главное – никто не сможет заставить тебя открыть данные пользователей ATLAS. Швейцарские законы защищают коммерческую тайну жёстче, чем любая другая юрисдикция.

– Именно это мне и нужно.

– Мне нужна информация о девушке: досье на нее, ее семью и на прошлое. Если у нее есть скелеты в шкафу – лучше узнать сейчас.

– Чиста, как белый лист, что подозрительно, – отвечаю. Слишком быстро. Я и сам это слышу.

– Это нужно еще проверить, – вставляет Николь, и поймав мой подозрительный взгляд, протестует: – Что ты на