Бархатный ангел - Николь Фокс

Она мгновенно напрягается, ее глаза виновато скользят от меня. — Я не сказагл тебе, потому что…

— Ты вела себя эгоистично.

— Эгоистично? — повторяет она, отшатываясь от оскорбления. — Не эгоизм заставил меня все эти годы скрывать правду от вас, мальчики.

— Тогда что это было? — сардонически спрашиваю я. — Я умираю, чтобы узнать.

Она долго молчит. Выражение ее глаз намекает на травму, с которой она еще не полностью справилась.

— Ты знаешь, как долго я хранила секреты твоего отца? — спрашивает она наконец с нехарактерной дрожью в голосе.

— Отец уже давно мертв, — холодно напоминаю я ей. — Ты собираешься спрятаться за трупом?

Ее спина выпрямляется. — Ты мой сын, Исаак. И я всегда буду любить тебя. Но иногда… ты так сильно напоминаешь мне его.

Она выплевывает последнее слово, превращая его в лезвие. Смертельный удар.

К несчастью для нее, я хорошо разбираюсь в спаррингах. Как словесно, так и физически.

— Почему ты кажешься такой удивленной? — Я спрашиваю. — Я его сын. Я тот, кем ты позволила ему сделать меня.

Она делает двойной дубль, ее глаза полны боли и вины. Формулировка была преднамеренной с моей стороны, но теперь я сожалею об этом.

Не потому, что это ложь, а потому, что это не тот разговор, который я хочу вести.

— Я была бессильна остановить его, — шепчет она. Теперь в ее голосе слышна дрожь. — Я пыталась… Может показаться, что у меня есть сила снаружи. Но какая бы власть у меня ни была, это было только то, что он позволил мне иметь. Я не была человеком, пока жил Виталий, Исаак. Я была его инструментом, его пешкой, его достоянием. Я была тем, кем он хотел, чтобы я была, когда ему это нужно.

Ее глаза туманны. Я хмурюсь. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел свою мать такой расстроенной.

— Возможно, мне стоило бороться усерднее. Но я была так молода, когда вышла за него замуж. И он убедился, что я буду бояться его. Этот страх существует во мне и по сей день.

— И из-за этого страха ты не сказал мне или Богдану правду?

— Частично. И просто… привычка. Инерция. Я так долго хранила тайну. Когда он умер, я просто… я продолжила.

— Тогда зачем рассказывать нам, когда ты это сделала?

— Потому что ты заслужил это знать, — говорит она с усталым вздохом. — И из-за того, что во мне накопилось так много вины, что я хотела немного облегчить бремя такой тяжести.

Это честный ответ. Достаточно, чтобы заставить меня отступить — совсем чуть-чуть.

— Садись, — резко говорю я ей.

Она колеблется на мгновение. Затем она глубоко вздыхает и опускается на стул прямо за ней.

— Хочешь выпить?

Ее брови поднимаются. — Это было один раз, — говорит она, краснея. — Я не пьющия.

— Раньше ты была.

— Потому что твой отец хотел, чтобы я выглядела определенным образом перед его коллегами. Он хотел, чтобы я была уверенной и остроумной с ними. Но покладистой и послушной с ним. Я постоянно боялась смешения личностей. Иногда это случалось. Если я решу возразить ему, он накажет меня. Если я становилась покорной на одном из его собраний, он неверно истолковывал это как застенчивость. И за это он меня тоже накажет. Я постоянно ходила с ним по канату.

Я могу оценить, через что она прошла, но даже я могу признать, что не могу понять. Я никогда не был ничем, кроме контроля.

Я чувствовал боль, оскорбления и травмы, но со временем научился справляться со всем этим.

Пока я их не освоил.

Но у моей мамы никогда не было такой возможности. Она была связана ограничениями, которые накладывал на нее ее пол. Я машинально смотрю в окно.

Камила все еще на траве, но теперь она повернулась на спину, лицом к небу. Одной рукой она держит книгу, двумя пальцами уравновешивая корешок.

— Я хочу, чтобы с тобой было по-другому, Исаак, — говорит мама, заставляя меня снова взглянуть на нее. — Я хочу, чтобы у вас было больше, чем просто брак по расчету. Я хочу, чтобы у вас было настоящее партнерство. И я думаю, ты тоже сможешь.

Мой немедленный инстинкт — сменить тему. — Единственное настоящее партнерство, которое у меня есть, — это с самим собой.

Она вздыхает. — Ты можешь быть сыном Виталия по имени, — мягко говорит она. — Но тебе не нужно пытаться подражать мужчине на каждом шагу.

Я мгновенно ощетиниваюсь. Я почти уверен, что мама знает, что она зашла слишком далеко. — Я никого не копирую. Я такой, какой я есть. Я всегда должен был быть таким.

— Полагаю, теперь мы этого никогда не узнаем, — бормочет она. На мгновение она смотрит в угол, погруженная в свои мысли и сожаления.

Я хмурюсь и смотрю, как Камила неподвижно и блаженно лежит на лужайке. Даже сейчас это яркое напоминание о том, что ее мир и мой разделены световыми годами.

У нее все еще есть способность лежать на лугу и растворяться в книге. Быть счастливой.

Если у меня когда-то и была эта сила, то ее уже давно нет.

— Скажешь, почему ты пускаешь Максима в этот дом? — мама говорит.

— Потому что это мой дом, — рычу я. — И я принимаю решения здесь.

Она вздыхает. — Отлично. Никто не подвергает сомнению это; ты принимаешь решения. Могу я хотя бы узнать, почему?

— Потому что Камила нуждается в закрытии, — рычу я. — И я хочу дать ей это, прежде чем я убью этого ублюдка раз и навсегда.

— Ты отправил приглашение?

— Еще нет.

— Я предполагаю, что он должен войти один, без оружия?

— Да.

— И ты думаешь, он согласится на это?

— Он будет, — уверенно говорю я. — Для него это единственный способ добраться до Камиллы.

Она хмурится.

— Я знаю Максима, — объясняю я. — Он рискнет войти сюда, если это означает одержать верх. Он попытается убедить Камиллу пойти с ним, выбрать его.

Хмурость мамы становится глубже. — Ты исходишь из множества предположений, — отмечает она. — Что, если Камила решит быть с ним, а не с тобой?

Я ухмыляюсь. — Я тоже ее знаю.

Мама выглядит обеспокоенной. — Она влюблена в тебя.

Волнение и адреналин ползут по моему позвоночнику. Я бы так не выразился, но эти слова заставляют меня чувствовать себя бесконечно могущественным.

И не так, как я привык.

Это другая сила, любовь. Это мягче. Но, может быть, более прочное.

— Она никогда не выберет Максима вместо