Серебряная луна - Элли Крамер

– О, Мэри, ты нашлась? Хорошо. Здравствуйте, мистер Уиллингтон. И вы…, мистер Уиллингтон. Мама, почему ты здесь в такую рань?

Не дождавшись ответа, молодой Грейсон увел за собой Дотти. Когда они скрылись за поворотом, тишина была нарушена общим вздохом. Затем Гортензия заявила:

– На твоем месте, Летиция, я бы подумала о приданом.

Миссис Хоул подпрыгнула на месте.

– Что ты несешь, Гортензия Вейл! Моя дочь честная девушка…

– Вот именно. Как честная девушка, она теперь должна выйти за него замуж.

– Дотти и Ник очень дружат…

Голосок миссис Бримуорти напоминал уксус, в котором растворили килограмм сахарина.

– Мне тоже так кажется, милая Летиция.

ОЧЕНЬ дружат. Это прямо-таки бросается в глаза.

Дамы Грин-Вэлли прошли отличную жизненную школу Они прекрасно знали, когда и чью сторону следует занимать. Петиция Хоул была достойным противником миссис Бримуорти, так что голоса были поделены поровну. Надвигалась буря, и под ее прикрытием Гортензия и Мэри торопливо распрощались с обоими Уиллингтонами и юркнули в калитку.

Мэри с наслаждением рухнула в свою постель и проспала до полудня. Разбудил ее голос Гортензии, о чем-то споривший с Харли. Тот возражал, но как-то безнадежно.

– ., пусть едет. Он должен покончить с этим, вот и все. Ну да, да, можно просто послать письмо с просьбой об увольнении, можно спрятаться у тебя на холме – и что дальше? Им с девочкой здесь жить. Или ты хочешь, чтобы они удрали из родных мест?

– Горти, я разве говорю чего? Просто боязно мне. Он ведь первый день, как спит нормально, вот прям по приходе и завалился! А,тут это письмо. Я уж и над паром хотел подержать, да струхнул. Билли ведь легавый, сразу поймет, что я лазил в конверт.

– Отдай ему письмо и спроси, в чем там дело. Ой, Харли Уиллингтон, не знала я, что ты такой нерешительный теленок!

Мэри торопливо натянула футболку и джинсы, задержалась на миг перед зеркалом, осторожно провела пальцами по груди… Здесь несколько часов назад покоилась голова Билла. Ее любимого. Ее единственного.

Она слегка покраснела и бросилась вниз.

Гортензия расхаживала по дорожке, Харли сидел на ступеньках. При виде Мэри он просиял.

– Проснулась, коза? А мой спит до сих пор.

Вылечила ты его.

– Я очень на это надеюсь. А что за письмо?

Я случайно услышала наверху…

Гортензия фыркнула.

– Ха! Случайно! Ладно врать-то. Из Лондона письмо, официальное. Со штампом Скотланд-Ярда. Харли его спрятал и теперь гадает, отдавать его Биллу или нет.

– Дядя Харли, конечно отдавать! Ведь Билл ждет решения…

– Так-то оно так, дочка, да ведь смотря какое решение.

– Любое! Ему нужно покончить с этой историей, освободиться от этого раз и навсегда.

Отдавайте и не сомневайтесь. Хотите, я отдам?

– Хочу!

– Еще чего! У, старый браконьер! Ты, значит, письмо спер, а она должна отвечать?

– А мы не скажем, что я его спер…

Мэри взяла письмо и направилась к калитке…

Позади нее разгоралась война насмерть. Девушка с улыбкой слушала доносившиеся до нее фразы и вспоминала бабушку Аманду. Как они ругались с Гортензией! Гомер и Шекспир обзавидовались бы!

– Ох, и вредная же ты бабка, Горти Вейл!

– А ты дед, сто лет в обед, обалдуй и пьяница. Нахлестался сегодня ночью своих декоктов, а теперь робеешь.

– Да ты ж со мной пила!

– Я? Да что это ты такое говоришь, Харли Уиллингтон! Сколько я выпила? А ты сколько?

– Да уж выпила…

– Попрекаешь, значит? Скопидом несчастный!

– Это я-то скопидом?…

Мэри усмехнулась и торопливо направилась к дому на холме.

Билл читал письмо, сигарета дотлевала у него в пальцах, а Мэри сидела напротив за столом и терпеливо ждала.

Лицо Билла не выражало абсолютно ничего, только скулы немного заострились. Дочитав и перечитав, он протянул листок бумаги Мэри.

– Я не понимаю, Билл. Тут очень много каких-то номеров…

– Это номер уголовного дела, номер моего личного дела, ну и всякие исходящие-входящие. Смысл в том, что расследование закончено, и меня приглашают явиться для оглашения решения комиссии. Если не явлюсь, пришлют письменно, еще через пару недель.

– А если поедешь сам?

– Тогда завтра. Может, послезавтра.

– Поезжай.

Он вскинул на нее серые, тревожные глаза.

– Ты считаешь?

– Конечно. И думать нечего. Покончишь со всем этим раз и навсегда. Примешь решение.

– Мэри… А ты?

– Что?

– Какое решение примешь ты?

Она склонила голову на плечо, обласкала шоколадным взглядом, улыбнулась.

– Я приму любое ТВОЕ решение, Билл.

– Если меня оставят на службе…

– Значит, поеду за тобой. Впрочем, ты меня еще никуда не звал.

Билл задохнулся, словно воздух стал стеной, в которую он врезался.

– Мэри, я ведь… Черт, ну что ж я за идиот, в самом деле! Мэри!

– Что, Билл?

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Да.

Она встала, обошла стол, положила руки на плечи Биллу. Сказала спокойно и тихо:

– Я выйду за тебя замуж, Билл. Прямо сейчас. Здесь. Пойдем.

Она повела его в сад. Билл шел, чувствуя, как стучит в висках сердце, как дыхание то и дело сбивается, как горит в жилах серебряным огнем кровь.

Маленькая женщина с искристыми глазами вела его за собой, и впервые за много лет он чувствовал себя счастливым и немного испуганным. Он боялся только одного – причинить ей боль. Обидеть неловкостью. Испугать резкостью. Он слишком долго жил в жестоком мире мужчин, чтобы вот так, сразу и насовсем поверить в счастье.

Трава оплетала им ноги. Птицы пели над головами. Цветы обволакивали ароматом.

Их собственный маленький Эдем звал своих Адама и Еву. Потому что во все времена это бывает впервые, когда нет никого и ничего вокруг, есть только ты и я.

Я люблю тебя, говоришь ты.

Я люблю тебя, отвечаю я.

Иначе мир давно остановился бы.

Харли пил чай, Гортензия отдыхала. Спор вымотал обоих, тем более что и спорили-то ни о чем. Теперь двое стариков наслаждались тишиной и покоем. Как выяснилось, очень недолгим.