Во власти греха 2 - Ния Экс

А я лежала на кровати, с котом на голове, и чувствовала, как рушится последняя надежда на то, что у нас всё получится.

— Дура, — прошептала я в подушку. — Какая же я дура.

Но внутри, где-то глубоко, теплился маленький огонёк надежды. А вдруг он перезвонит? А вдруг объяснит? А вдруг эта женщина — просто случайность?

Я взяла телефон, поставила на зарядку и положила рядом с подушкой.

На всякий случай.

Вдруг он напишет.

Вдруг.

А если нет — что ж. Значит, не судьба.

Я закрыла глаза, чувствуя, как Василий урчит на моей голове, и провалилась в тревожный сон.

И снилось мне, что Демьян стоит под душем, а я стою за стеклянной дверью и не могу до него дотянуться.

И какая-то женщина в красном платье держит его за руку и улыбается мне.

— Он мой, — говорит она. — Всегда был моим.

А я кричу, что это неправда, что он любит меня, что он мой.

Но голоса нет. И он не оборачивается.

Я проснулась в холодном поту. Телефон молчал.

Василий спал в ногах, свернувшись калачиком.

А я смотрела на экран и ждала. Ждала, когда три точки — «печатает» — наконец появятся.

Но они не появлялись.

Появился только отец, заглянувший ко мне в комнату:

— Ну и где твой ухажер? Знакомиться не собирается? — интересуется отец, присаживаясь на край моей постели.

В открытое окно моей спальни тут же постучали три раза.

— Как же не собираюсь, обижаете! — Демьян нагло врывается в комнату, чуть не запутавшись в занавесках. Протягивает ладонь, отряхиваясь от кирпичной пыли. — Вот он я, Сергей Савельевич. Рад знакомству.

Глава 9. Проникновение по всем правилам этикета

Я замерла. Отец замер. Василий поднял голову и насторожил уши.

— Что за… — начал отец, но не договорил, нахмурившись от увиденного.

Окно распахнулось, и в комнату, чертыхаясь и путаясь в тюлевых занавесках, ввалился Демьян. Он был в чёрных широких джинсах, белой рубашке с длинным рукавом (видимо, чтобы скрыть татуировки, как я просила), и без серьги — тоже выполнил условие. Но рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, и я видела край кельтского узора, выползающий из-под ворота. Некогда залаченная челка растрёпана, на лбу — бисеринки пота. В одной руке парень держал букет. В другой — бутылку дорогого вина.

— Как же не собираюсь, обижаете! — сказал Греховный бодро, отряхиваясь от кирпичной пыли и мелкого мусора, который сыпался с подоконника. — Вот он я, Сергей Савельевич. Рад знакомству.

Он протянул отцу свободную ладонь. Папа же не двинулся с места, как восковая фигура. Сидел на краю моей кровати, сложив руки на коленях, и смотрел на Демьяна так, будто перед ним был не парень его дочери, а диверсант, проникший на режимный объект.

— Кхм… — отец прочистил горло. — Здравствуйте. А через дверь уже не проходится?

— Так у вас домофон не работает, — Демьян пожал плечами с видом человека, который объясняет очевидные вещи. — Я звонил снизу минут десять. Никто не открыл.

— И поэтому вы решили залезть на третий этаж? — в голосе отца появились опасные нотки.

— А что мне оставалось? — Демьян, кажется, совершенно не чувствовал угрозы. — Я обещал Соне быть в семь. Вот я. С цветами и вином.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было насмешки — только какая-то тёплая, почти виноватая нежность. Как будто он извинялся за то, что влез в окно, но при этом ни капли не жалел.

— А вы, я погляжу, романтик, — сказал отец, и в его голосе зазвучало что-то новое — удивление, смешанное с невольным уважением. — Ну-ну. Проходите на кухню.

Папа встал с кровати, поправил мнимый китель (он был в домашней футболке, но всё равно умудрялся выглядеть так, будто строевым шагом идёт на плац), и вышел из комнаты, бросив на меня короткий взгляд. Что означал этот взгляд — «я тебя убью потом» или «этот мне нравится», — я пока не совсем поняла.

Дверь за отцом закрылась. Я тут же вскочила, подлетела к Греховному и зашипела, как разъярённая кошка:

— КАКОГО ЧЁРТА ТЫ ПРИПЁРСЯ?!

Брюнет стоял, прислонившись к подоконнику, с букетом в одной руке и вином в другой, и улыбался. Улыбался так, будто только что не влез на третий этаж по водосточной трубе, а пришёл через парадный вход с приглашением от самой королевы Елизаветы.

— Так сама же говорила: «Познакомлю с родителями», — напомнил он, не повышая голоса. — Я, конечно, думал, что встреча состоится в более… стандартной обстановке. Но раз обстоятельства изменились, я подстроился.

— Я может передумала! — я топнула ногой, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Греховный сделал шаг ко мне. Один. Потом ещё один. Я отступила к кровати и упёрлась в неё бёдрами.

— Передумала? — переспросил он, наклоняясь так, что его лицо оказалось в сантиметре от моего. — А чего ж тогда звонила мне? Целый день игнорила, а потом — бац — и звоночек. Я аж телефон дома на радостях забыл, когда собирался к тебе. Думал, ты уже всё решила. Что мы вместе. А ты, оказывается, передумала.

Греховный говорил тихо, но в его голосе я слышала что-то такое, от чего у меня подкашивались колени. Не злость. Не обиду. Боль. Настоящую, живую боль. Я почти поверила в его сладкие речи.

— Я… — я сглотнула. — Я звонила, потому что… мне ответила какая-то девушка. И сказала, что ты в душе…

Греховный выпрямился, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Какая девушка?

— Я то откуда знаю?! Это у тебя надо спросить, Демьян! — я отвернулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Может, твоя новая девушка. Или та блондинка с порно. Мне-то откуда знать, если ты мне не говоришь ничего?

Демьян молчал секунду. Потом поставил вино на подоконник, букет — на мой стол, и взял меня за плечи, разворачивая к себе.

— Соня, — сказал он, глядя мне в глаза. — Посмотри на меня.

Я подняла голову. В его глазах не было насмешки. Только свежая летняя зеленая трава после дождя — таков цвет его прекрасных, таких пьянящих глаз.

— У меня нет никакой женщины. Ни новой, ни старой. Ни блондинки, ни брюнетки. Никого. С тех пор как я тебя встретил — для меня никого больше не существует.

— Но на телефон… — прошептала я.

— Я оставил телефон дома. Спешил к тебе. Волновался. Думал, что ты не захочешь меня видеть после того, что случилось. А ты звонила. И кто-то ответил. Я не знаю кто. Может, подруга Вадима.

— То есть… ты не