Ночь с лучшим другом - Любовь Попова

— Нет, нет и еще раз нет, Саша. Я тебе уже говорила и еще раз скажу, что восемнадцатилетней выпускнице приюта никто никогда не отдаст на иждивение девятилетнего брата. Ну сама подумай, зачем тебе такая обуза?

Каждое слово этой высокоморальной женщины, спящей с женатым мэром, при этом толкающей речи о важности правильного воспитания, отдается набатом в мозгу.

— Ну вы же можете сделать исключение? Вы всегда для меня делали исключение! Он мой брат! — вопрошаю я в который раз, потому что не могу оставить его здесь. И дело не в обещании, которое он трясет с меня каждый день на протяжении пяти лет, что мы здесь были, а просто потому что…

Там за стенами целый мир в котором у меня никого нет. А Митька, он... Умный. Он книжки читает. Даже курить еще не начал, хотя вся его банда уже смолит, прячась по туалетам. Дураки. Можно подумать это их взрослее сделает.

— А тебе не кажется, что для тебя было сделано и так слишком много исключений? Ты разве что на постелях шелковых не спала и суши на завтрак не ела.

— Моя жизнь здесь ничем не отличалась от жизни других девочек, — почти. – Это вы меня выделяли, а теперь говорите, что я не могу даже на патронаж взять брата? Как так?

— Не смеши мою силиконовую грудь, милая, — хохочет она, сидя за своим дорогущим столом из дуба. И это при том, что окна в приюте все деревянные. – Тебя разве что на руках не носили. Тебя никогда не били, не наказывали, кормили лучше всех, одевали в новое.

Не поспоришь, только вот она не знает, как часто мне прилетало за эти самые «блага» от других девочек.

— У тебя будет свое жилье, пособие. Найдешь богатого папика. С твоей мордашкой это труда не составит. Зачем тебе малолетний брат?

Богатого папика.

Почему каждый взял за правило напоминать мне, что у меня есть гипотетический благодетель, который растит меня себе в любовницы? И почему каждый раз думая об этом, я сравниваю себя со свиньей, выращенной на убой? Противно.

И вот снова, теперь от директора нашего приюта, нашей «мамы» Илоны Валерьевны, которая давно и прочно повязана с организованной преступностью.

Ее волновало, чтобы ее благодетель был доволен, а благополучие детей побоку. Ничего удивительного, что все они напомнили волчат, разбившихся по стаям. Моей был брат. И я хотела его забрать. Нет, не так... Он мне просто жизненно необходим.

— Заберите мою квартиру. Это же недвижимость, она много стоит…

— Твоя студия? Копейки...

— По закону... – начинаю я очередной разговор о своих правах, чувствуя, что терпение кончается, а паника захлестывает, – по закону я его сестра, и вы обязаны позволить нам хотя бы видеться.

— Я обязана лишь Богу, — усмехается она, рассматривая свой маникюр, который из-за летнего солнца бросает слепящие блики на мое лицо. – Но Бога здесь нет, как видишь. Так что будь добра, исчезни и ты. Если опоздаешь на автобус, в город придется идти пешком.

И, наверное, вот этот ее издевательский тон не позволяет мне сдаться.

Мысль о том, что Митя останется под надзором этой твари, не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Особенно остро я думала об этом при приближении выпускного.

И вот аттестат об образовании на руках, как и ключи от студии под Москвой на самой дальней ветке метро, а брата я так и не придумала, как спасти.

— Я не уйду отсюда без брата, — заявляю я громким, четким голосом, сев прямо там, где стою.

На что «мама» преспокойненько набирает нужный номер, и пара парней, которым еще год здесь чалиться, хватают меня за руки и несут на выход.

Но я так просто не сдамся.

Я царапаюсь.

Кусаюсь.

Кричу:

— Митя! Митя! Я никуда не уеду без Мити! Митя, беги!

— Саша! Сашка! – он уже рвется за мной, выбегая из двухэтажного здания, но его хватает Илона и тащит от меня, не взирая на все попытки мальчика вырваться.

— Митя!

— Мирон! Сделай что-нибудь! Мирон! — орет Митька одному из парней, которые идут к автобусу. — Я без вас здесь не выдержу! Я не смогу! Саша-а, не оставляй меня! Ты обещала! Обещала!

— Митя-я! – кричу, когда меня вдруг бросают лицом в лужу со смехом и шутками.

— Освежись, дура.

А я медленно поднимаюсь, чувствуя, как слезы уже сплошным потоком текут по лицу, смешиваясь с грязью, а горло перехватывает от очередного крика.

— Митя-я-я!