Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Когда я приезжала сюда в прошлый раз, монахини возились с землей, высаживали маки, но сейчас прохладно для работ в саду – все внутри. С наступлением морозов они заточены в этих стенах – нет причин покидать святую обитель. Шаги эхом отдаются по коридору. Меня встречает старшая монахиня и приглашает присоединиться к обеду за общим столом. Видимо, я выгляжу неважно, раньше она даже не пускала меня на порог. Я отказываюсь и говорю, что подожду в саду, пока они не закончат.

Прохожу по вымощенной тропинке вдоль старого здания и углубляюсь в аллею, деревья которой стали голыми и неприметными, тоненькие ветки похожи на птичьи лапы. Зимой в саду не на что посмотреть: огороженные грядки пустуют. Пристанище уныния и печали. Опускаюсь на ту самую скамейку, где семь лет назад сидела моя мать. Помню, я удивилась тому, как быстро она постарела. Боюсь, сейчас я не узнала бы ее вовсе. Если бы мне позволили хоть на минуту окунуться в чье-либо сознание, я без раздумий выбрала бы ее. Не могу простить ее, но, кажется, я ее понимаю. Она ушла, потому что не могла жить ни во внешнем мире, притворяясь, что все хорошо, ни в Корке, преследуемая призраками прошлого. После смерти отца, снедаемая виной и отчаянием, она не хотела жить вовсе, и уход в монастырь, чтобы не совершить греха самоубийства, правильный выбор для нее. Уйти дальше, чтобы не исчезнуть совсем. В какой-то степени это благородно, и я понимаю это. Но только умом. Не сердцем.

Когда она появляется в проеме черного входа, ноги сами поднимают меня со скамьи. Я цепенею, деревенею и перестаю дышать. Молли идет слишком прямо, напряженно, лицо сосредоточенно, но, увидев меня, останавливается как вкопанная, прищуривается, пытается разобраться, не мираж ли я. Слабо машу ей, и тогда ее лицо расплывается в улыбке. Она срывается с места и мчится ко мне. Я иду навстречу. Она едва не сбивает меня с ног, заключая в судорожные объятия, и я прижимаю ее к себе, вдыхая запах ее волос.

– Я думала, ты не приедешь. Думала, ты… – Она не решается продолжить, но мы знаем, что она имеет в виду. Она недалека от истины.

– Я здесь. Я с тобой.

Она отстраняется.

– Доктор?

– Он мертв.

– Ты убила его?

– Не совсем. Я расскажу позже.

– А Пит? А папа? Они живы?

– Да, с ними все хорошо.

– А Том и Ленни?

– Все здоровы.

– Значит, получилось?

– Получилось.

– Я хочу знать все-все!

– И узнаешь.

Она пытается взять меня за руку, но я не даюсь, и она замечает…

– Твой палец. Это сделал он? Это он сделал?

– Это не важно.

– Как это не важно?

– У меня осталось еще девять.

По ее щекам текут слезы.

– Прости меня. Я так виновата…

– Мы вместе. Остальное не имеет значения. С тобой хорошо обращались? Все в порядке?

Она долго не отвечает, пытается совладать со слезами.

– В комнатах сыро и холодно, каша невкусная, а под половицами скребутся крысы, но… но теперь все хорошо.

– Голодная?

– Нет. Мы пообедали.

Я привлекаю ее к себе и обнимаю. Так мы стоим несколько минут не в силах ни отпустить друг друга, ни что-либо сказать, а потом я замечаю силуэт – призрак далекого прошлого, – не вижу лица, но чувствую, что это она.

Молли оборачивается.

– Это Луиза. Она заботилась обо мне все эти дни. Она говорит, что во внешнем мире у нее есть дочь. Она скучает по ней.

– Это тоже она тебе сказала?

– Нет. Я просто знаю. Я чувствовала то же самое, пока тебя не было.

– Дашь мне минутку?

– Зачем?

– Хочу поблагодарить ее за заботу о тебе. – Я достаю ключи. – Машина у ворот. Нужно взять ключ и…

– Я знаю, как работают ключи, – усмехается она, забирая брелок – позвякивая им, как новой игрушкой.

Я провожу по ее щеке, отпускаю, но на этот раз ненадолго.

Двигаюсь к черному входу, прислоняюсь к стене, глядя в глаза матери, все так же окруженные лучиками морщинок. Ее волосы совсем седые.

– Здравствуй, мама.

– Мы заботились о ней.

– Я всегда чувствовала, что в твоем уходе должен быть высший замысел.

– Он есть.

– Я больше не злюсь на тебя. Не так, как раньше.

– Я рада, что вы с Мэри воссоединились. Ты нужна ей.

Мне хочется сказать, что когда-то она тоже нужна была мне, но не говорю. Сейчас это не имеет смысла – я научилась жить без нее.

– Можешь ответить на вопрос? Ты когда-нибудь любила меня?

– Я люблю тебя, Флоренс. Но ты была такой маленькой и беззащитной, а мой мозг был заражен. Я была не в себе, боялась причинить тебе вред. Все стало таким невыносимым, таким черным, что я включила газ и села на пол – ждала. Что творилось у меня в голове? Не знаю. А потом пелена спала с глаз, и я вспомнила, что ты сидишь рядом. И я выключила плиту. Наверное, я не была рождена, чтобы стать матерью. Но Джейн – да. Она была тебе хорошей матерью?

– Да.

Жаль, я так долго этого не ценила.

– Почему ты оставила Патрика?

– Город нуждался в нем. Больше, чем я.

– Он говорил, ты не верила, что он мог что-то изменить.

– Не верила, пока была ребенком. Но потом, когда вернулась, я увидела, что он сделал. Я не имела права забирать его.

– Но он хотел этого. Ты видела его послание в Библии?

– Да.

– Он любил тебя, знаешь?

– Как и я его.

– И ты не жалеешь?

– Нет. Уже нет. Патрик был необычным человеком, порой мне кажется, что он был вовсе не человеком. Ему нужно было это: совершить что-то великое. И он совершил это. Он был рожден, чтобы стать священником.

– А ты, чтобы стать монахиней?

– Нет. Я намного меньше этого.

– Но тебе тут хорошо? Тут, в холодных спальнях с крысами и кашей на воде?

– Да, Флоренс.

– Ты нашла свой покой?

– Нашла.

– В таком случае… – я сглатываю, – я прощаю тебя. Потому что это все, что мне нужно знать.

– Будьте осторожны и держитесь друг друга. Когда-то мать дала нам с Джейн тот же совет, но мы не прислушались. Но я верю, что вы будете умнее.

– Мы будем, мама. Поверь, мы будем.

19

– Хочешь перекусить? – спрашиваю я, садясь в машину. Никогда не думала, что туалет на заправке поможет почувствовать себя такой свежей и отдохнувшей. Лицо Молли сияет в неоновом