Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

Мы поднимаемся на второй этаж в спальню в конце коридора, маленькую, но светлую. У окна стоит кровать, но больше мебели нет – комната завалена коробками. Я открываю одну из них и нахожу там рамку с фотографией женщины: молодая блондинка улыбается, сидя на крыльце дома.

– Она была такой красивой.

– Да, – кивает он, – но я любил ее не за это.

Он забирает рамку из моих рук и всматривается в фотографию – этот печальный взгляд из иного мира.

– Она никогда не сдавалась. Была очень доброй, милосердной, мне всегда этого не хватало.

– Ты добрый, просто боишься это показывать. Почему ты хранишь ее в коробке?

– Пытаюсь сохранить рассудок.

Рамку с фотографией Сида Арго я держу в ящике прикроватного столика.

– Я уберу эти коробки, пока тебя не будет.

– Не будет?

– Ключи от черного входа на кухонном столе.

Я непонимающе смотрю на него.

– Ты же не считаешь меня настолько идиотом, чтобы верить, что ты не побежишь этой ночью утешать израненное эго преподобного.

– Нил…

– Я тебе не указ, Флоренс, но будь аккуратна. Это все, чего я прошу.

14

Я пробираюсь через черноту ночи, как преступник прячусь за деревьями. Звезды холодные и далекие. Сердце бешеной птицей колотится в груди. Палец нестерпимо печет, и жжение усиливается, словно наказывает за ослушание. Огибая церковь Святого Евстафия, заглядываю в окно: внутри никого – сегодня все празднуют нашу свадьбу. Алтарь освещает маленькая лампада. Деревянный Иисус висит на кресте, продолжая расплачиваться за людские грехи.

Я выхожу на тропинку, скрытую кронами деревьев, она ведет в место, где мне хочется быть больше всего, – в дом преподобного. Я часто бывала здесь раньше с Патриком, но теперь этот дом порождает во мне иные чувства, хотя выглядит так же, как и много лет назад. Укрытый рощей из старых вязов и дубов, он величаво стоит в тишине ночи. Двухэтажный готический коттедж сменил не одного хозяина, но всем обеспечивал прекрасный вид и уединенность.

Света в доме нет, горит лишь камин на втором этаже, даря слабое свечение. Кеннел не спит или заснул у камина? Я поднимаюсь на крыльцо и тихо стучу. Дверь тут же отворяется, и сильная рука втягивает в темноту, быстро закрывает двери и впечатывает в стену.

– Тебе нельзя здесь быть.

Его озабоченный тон вызывает улыбку.

– Тебе тоже. Разве ты не должен пить вино за общим столом?

– Нельзя, чтобы кто-то увидел… Ты сумасшедшая, Вёрстайл.

– Мне больше нравится «нестандартная». Ты сделаешь это со мной?

– Нет. – Его «нет» холодное и четкое, но он не в одеянии священника – в его броне зияет брешь.

Он отпускает меня и садится в кресло. Я прохожу в глубь комнаты, проводя пальцами по корешкам книг. В его доме так много книг…

– Этой ночью ты должна быть с мужем.

– Чтобы он познал меня, как Адам познал Еву? Ты знаешь, я не желала становиться его женой.

– Мы говорили об этом, Флоренс. Ты должна быть осторожна.

– Злишься?

– Нет.

– Злишься, я же вижу. Это мне не в новинку – Нил тоже злится на меня.

– Почему?

– Потому что он влюблен в другую.

Глаза Кеннела мерцают во мраке, как у редкого и опасного зверя.

– Это правда. И пусть он отрицает, для него этот день много значил. Полжизни он клялся в любви другой женщине и был одержим ею. И это не я. Он думает, что предал ее, и корит себя за это. У меня прямо-таки дар разрушения. Разрушения тех, кто мне дорог.

– Он тебе дорог?

– Да.

– Почему?

– Он мой друг.

– Староват, чтобы быть другом, не находишь?

– Не ревнуй, – поддеваю его я.

– Я не думаю, что он злится на тебя. Он достаточно взрослый, чтобы принимать взвешенные решения.

– Да, в чем-то ты прав – прежде всего он злится на себя. Это еще хуже. – Я сглатываю. – Знаешь, я нашла ее фотографию. Понимаю, почему он не оправился. Она… она совершенна, Кеннел.

– Для него. Но для меня, Флоренс, совершенна ты.

Мое сердце начинает гулко биться. Комната сужается в такт.

– Зачем ты говоришь это?

– Потому что это правда. Когда ты вошла в церковь, я перестал дышать. Ты хоть представляешь, насколько больно было осознавать, что ты шла не ко мне?

Мир вокруг затихает, словно даже стены хотят услышать нашу беседу.

– Ты не просил. Не просил идти к тебе.

Он сжимает челюсти.

– А ты бы пошла?

– Ты лишил нас этой возможности. Много лет назад.

– Ты единственная, кого я мог бы об этом попросить.

– Ты пытался оттолкнуть меня.

– Пытался. Но ты здесь.

– Ты знаешь, для чего я пришла…

Я сажусь на подлокотник кресла, кладя руку на спинку, задевая его самого.

– Я не давал на это согласия, Флоренс.

Я беру его за подбородок и поднимаю так, чтобы он смотрел мне в глаза. С виду гладкий – под пальцами колючий.

– Но тебе это нужно. Я тоже нуждаюсь в этом после всего, что было. – Мои глаза наполняются слезами. – Прошу…

Я не говорю всей правды. И не скажу. Не сейчас. Сид Арго – все, что мне нужно. Я не могу увидеть его сама, не посмею получить его с помощью Доктора, и преподобный – единственный, кто может дать его через боль.

– Ты рассказал мне о прошлом. Ты знал, что я не отвернусь.

– Ты не знаешь, о чем просишь.

– Кеннел…

Он убирает мою руку.

– А если я не вернусь?

– Это не важно.

– Тебе придется делать все, что я скажу, а ты не умеешь подчиняться.

– Умею.

– Ты хочешь подчиняться?

– Тебе – да.

– Зачем?

– Боль – зло, но порой необходимое зло.

– Я не хочу делать это с тобой.

– Не говори, что настолько сильно меня уважаешь.

Используем друг друга. Плевать.

– Уважение тут ни при чем. Но да, я уважаю тебя, Флоренс.

– Тогда сделай это из уважения.

– Будет больно.

– Знаю.

– Это будет насилием.

– Нет, я согласна.

– Надо мной.

– Ты сам говорил, что душевная боль может быть хуже физической. У меня внутри… – Я выдыхаюсь. Отхожу к окну. Отсюда видно кладбище, но не надгробие на могиле Сида. Это хорошо.

Кеннел останавливается за моей спиной.

– Если ты не облегчишь мою боль, я могу сделать что-то очень плохое. Если ее не облегчишь ты, мне придется возвращаться к нему… – Мы оба знаем, что речь идет о Йенсе.

Шантаж. Купится или нет? Кеннел долго молчит. Так долго, что, кажется, он больше никогда не заговорит.

– Поднимайся в спальню и раздевайся до пояса, – приказывает он и выходит из гостиной.

Я подчиняюсь.