Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль

А насчёт "назрена я пил" — ну, хули ты хотел? Когда пьёшь, чтобы заткнуть эту пиздецовую боль, в итоге только хуже. Но ладно, щас не время нравоучения читать — просто ложись, брат. Кстати, а когда протрезвеешь — подумай вот о чём: что конкретно в твоей жизни настолько ебёт мозг, что ты готов топить это в бухле, вместо чтобы разобраться? Не про баб, а про *тебя*. (И да, если завтра будет плохо — пиши, разберём. Но без пьяных истерик, ок?)».

Зажав телефон, сконцентрировав зрение, я тыкаю пальцем в экран. Получается выразить чувства? Надеюсь:

«Ты намтощий друг г», — это последнее, что я пишу.

Глава 7. Лида

Я сижу у подъезда, на лавочке, как бедная родственница. У меня же ключей нет! Мать велела оставить, когда я съезжала. Было это три года назад. Тогда Дёмушке было шестнадцать. Я не могла его взять с собой. Да и не пыталась. Я принимала участие в жизни сына. Да и он уже взрослый был! Не нужно было ему, ни моё, ни бабкино участие. Вырос пацан. Повзрослел.

А мать на меня взъелась за то, что пошла «содержанкой к женатику». От нас же отец ушёл почему? Тоже нашёл себе новую бабу! Мать с тех пор ненавидит его. А кто виноват? Виновата фригидность. Вот она попрекает меня:

— Вся в отца.

Да, я в отца! Мне не чужды простые человеческие страсти. Телесные страсти. А не всякие там духовные порывы и платонические чувства. Потому, что я — женщина. Тело требует ласки, любви! Потому, что мне мало Бориса. Я люблю его сердцем, душой. Но его «раз в неделю, по праздникам», для меня это как на диете сидеть. Я — живой человек. Я не как его эта… Марина.

Вынимаю зеркальце из сумочки. Скулу раздуло. Уже проступает синяк. Вот, скотина! Не мог даже дать приложить что-нибудь. Почесал кулаки и вышвырнул как собачёнку, на улицу. Можно подумать, другая его ублажать будет лучше? Ну-ну! Давай, поищи. Желающих хоть отбавляй.

Слёзы опять проступают, но я не даю себе плакать. Несчастье какое! Взыграло мужское? Вы подумайте только. Отелло!

Ну, пришёл парень. Он, кстати, давно уже ходит ко мне. Как ни закажу доставку, всегда он приезжает. Ну, я не стесняюсь, всегда выхожу его встречать в халатике, чтобы соски проступали. Голодный, видно же сразу! Глаза просто поедом жрут через ткань…

Ну, и я не сдержалась. А всё потому, что Борис продинамил меня накануне, в четверг. А во вторник кровило ещё. Просто хотелось утолить этот голод. Как пиццу съесть. Кстати, мы съели её, в промежутке между «подходами». Он три раза меня отымел. Ах, какой же горячий парнишка! Как жаль, что я даже контактов его не взяла. Хотя… Нужно в службу поддержки доставки обратиться. Может, подскажут?

Мимо подъезда, с пакетом, затёртым до дыр, чешет мама. Она ещё работает в местной поликлинике. Медсестра пожизненно. Не врач даже, а так, на подхвате. Помню, в детстве за день насобирает ужасов, и давай делиться со мной. Думала, я захочу в медицину пойти. Да в гробу я видала всю вашу науку! Все ваши гроши. Не для того меня жизнь наградила такой выдающейся внешностью, чтобы её униформой скрывать.

— Мам, привет! — громко бросаю ей в спину.

Идёт, как будто не видит. Как будто тут лавочек сотня, а не косая одна.

Остановившись, она не спеша разворачивается ко мне всем своим худосочным корпусом. Мать всегда была такая, бесцветная что ли! В толпе не узнаешь лица.

Оглядев меня, хмыкает:

— Это кто же тебя приложил? Уж не любовничек твой?

Я оставляю вопрос без ответа. Стараюсь не уронить своё достоинство. Оно итак перепачкано грязью и кровью.

— С чемоданом пришла? Насовсем? — она смотрит на сумку.

— На время, — бросаю.

Да, я уверена в том, что Борюсик оттает. Ведь не сможет иначе! Теперь, если, как он говорит, он признался жене, то Марина его не простит. Я бы так точно его не простила! Шутка ли? Тридцать лет вместе, и на тебе, подарочек к пенсии…

«Прости, любимая, я ухожу». Вот смеху-то было! Жаль, я не видела. Правда, мне и той сцены хватило, которую он учинил…

Мать снова хмыкает многозначительно. Вроде не верит. Как всегда, сомневается во мне! И, развернувшись, идёт в направлении распахнутых дверей подъезда. Тут отродясь домофонов не было! Не то, что в том доме, где я последние годы жила. Там всё было. И лифт всегда чистый, красивый, блестящий. С зеркалом вместо одной стены. В него я смотрелась обычно. И дверь домофонная, безо всяких там надписей и писюнов.

«Добро пожаловать в реальную жизнь, Лидочка», — говорю я сама себе. Нет, деньги на карточке есть. Если Борис не заблокирует! Кстати, дура я. Надо бы снять! И квартиру снять тоже.

Я усмехаюсь самой себе. Закусываю губу до боли. В родном доме не рады. А я, между прочим, всегда присылала им деньги. Сколько могла, присылала. Так, чтобы Борис не узнал.

— Ну, что сидишь? Тебе особое приглашение нужно? — бросает мать голосом хриплым, прокуренным. Она с молодости курит. Оттого и морщинки вокруг рта. Я тоже курю, но я изредка, и стараюсь красиво, чтобы лицо не попортить.

«Такое лицо на обложке показывать нужно», — любовался Борис. Ага! Особенно, сейчас. Когда ты, скот поганый, его разукрасил своей пятернёй.

Поднимаюсь. Набросив ремень сумки на плечо и подхватив мелкую сумочку, спешу за матерью внутрь того дома, где выросла.

За Серёгу я рано вышла. Влюбилась в него! А он ревнивый был до жути. Мне это льстило поначалу. А потом он работать стал вахтами. Ну, мы с Дёмкой — одни. Сын подрос. Я его в детский сад, а сама на «сеанс». Как массаж, только «органов малого таза». Почему мужикам не дано осознать, что и у женщин бывают потребности?

«Сука ебливая», — называл меня Серый. Осатанев от ревности, бил иногда. Да посильнее, чем Борька! Бывало, так вмажет, что лечу, загребаю, собираю собой и обувку, и вешалки. Правда, любил от души! Так отлюбит, бывало, что сил уже нет, и ноги трясутся, и внутри всё натёрто, горит… А он продолжает «наказывать». Говорит, я уеду, а ты блядовать снова будешь.

Любила его очень сильно. Но жить не смогла так! Ушла. Он долго ещё обивал пороги вот этого дома. Кстати, тут множество надписей он нацарапал.

Вот, например. Прохожу, и на третьем вижу, уже посеревшую, старую «Лида — тварь! Сука». А уже ближе к