Кровь Кенигсмарков. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

ее предков из Пуату смогут претендовать на престол Плантагенетов, Тюдоров, Стюартов! Ее дочь была уже не пятнадцатилетней девочкой, а зрелой женщиной, матерью, обязанной учитывать будущее собственных сына и дочери. Вырваться из путаницы герцогств, княжеств и курфюршеств, составлявших тогда Священную Римскую империю германской нации, и надеть одну из самых желанных европейских корон — таким шансом никак нельзя было пренебрегать! Тем более что ганноверцы, признавая, что Георг Людвиг поступил по-скотски, сами делали первые шаги к примирению и звали несчастную женщину воротиться в лоно семьи.

Потом последовали стычки Софии Доротеи с отцом — из тех, что надолго остаются в памяти. Пока она считала своей союзницей мать, у нее еще были силы сопротивляться, но стоило ей понять, что она осталась одна, последовала капитуляция. Правда, не без смелой выходки: в Херренхаузене ей приготовили пышный прием, но она запретила кучеру останавливаться там и, не оборачиваясь, проследовала мимо мужа и его родителей во дворец на Лайне. Это было даже хуже, чем дерзость: вызов, пощечина, чуть ли не публичный разрыв!

С тех пор Элеонора не получала от дочери вестей. Можно было подумать, что карета с Софией Доротеей, выехав за стены Целле, провалилась в другое измерение, откуда не доносилось даже эха. По горестному лицу в зеркале стекла слеза. Она небрежно смахнула ее, потом уселась на постель, борясь с искушением снова завалиться и уже не просыпаться до скончания века.

Эта кровать, к которой вели три покрытые ковром ступени, символизировала саму герцогиню и ее положение. Огромная, под алым шелковым балдахином с золотой бахромой, поддерживаемой золочеными ангелочками, она подавляла, внушала даже не почтение, а трепет. Мелочный этикет княжества требовал, чтобы допущенные в эту спальню женщины не приветствовали тех, кто на ней возлежит, — так же повелось в Версале. Элеонора не переставала грезить о Версале, хотя никогда его не видела: все предметы обстановки в ее покоях и в большинстве гостиных были французскими, готическая громоздкость уступила здесь место пышным творениям Андре-Шарля Буля и его собратьев.

Благодаря ей герцогство Целле превратилось в небольшое подобие Франции, зажатое между Голландией и прусским Бранденбургом, чем она очень гордилась. В свою маленькую тевтонскую столицу на песчаном берегу Адлера Элеонора вдохнула новую жизнь, превратив замковые рвы в сады и построив театр, где «герцог с такой радостью сновал между ложами и из фойе в зал, что забывал о самом спектакле». На карнавалы, которые здесь устраивали, приезжали парижские танцоры в великолепных одеждах. Не проходило дня, чтобы из Франции не доставляли какую-нибудь новинку, начиная от разодетых кукол, которых по весне возили по дворам Северной Европы, знакомя местных модниц и модников с последними столичными штучками. Муж Элеоноры обожал все эти новшества и даже согласился на изменение дворцового протокола: о времени трапезы теперь перестали объявлять звуками горна в одно и то же время, как в казарме. С некоторых пор эту обязанность возложили на королевского дворецкого, который заодно, пользуясь помощью пажа, вразумлял новичков, что за столом нельзя сквернословить, швырять друг другу в лицо кости и хлеб, не говоря о таких снарядах, как полные тарелки. Он просил гостей не напиваться до такого состояния, что их бесчувственные тела приходилось уносить с глаз долой в портшезах... Утонченнее стала и кухня. Отошли в прошлое извечная капуста и жирная дичь, уступившие место истинным произведениям поварского искусства, вызывавшим у герцога законную гордость. Наконец Элеонора оказывала покровительство беглым французским гугенотам, особенно из Ониса и Сентонжа, гарантируя им места на государственной службе или армейские чины. У нее были все основания почивать на лаврах, хотя и скучала она порой по очаровательным пейзажам своего родного Пуату...

Время от времени она отсылала своих служанок и придворных дам, чтобы «помечтать по-французски», не слыша грубой немецкой речи. Так она поступила и этим утром после утреннего туалета, однако теперь, взглянув на высокие часы в изысканно инкрустированном корпусе, она спохватилась, что ее грезы затянулись. Кто-то уже тихонько стучался в дверь. Посетительница вошла, не дождавшись приглашения. Это была фрейлина баронесса Беркхоф, самая давняя и преданная подруга герцогини при дворе, где верные люди были наперечет, к тому же ее ровесница. Ее реверанс был соответствующим: достаточно глубоким, но совсем коротким.

— Посетительница к Вашему высочеству. Не зная, достойна ли она аудиенции, я попросила ее подождать.

— По какой причине она может быть недостойна? Кто она?

— Молодая графиня Аврора фон Кенигсмарк, Ваше высочество.

— Ах!..

Слышать это имя герцогине было неприятно. Немного помолчав, она осведомилась:

— А вы не догадываетесь, что ей нужно, баронесса?

— Нет, Ваше высочество, но я видела, что она очень взволнована, хоть и старается это скрыть. И она не просит, а умоляет Ваше высочество уделить ей немного времени.

— Раз так, пригласите!

Через несколько секунд Аврора уже застыла в глубоком реверансе, расстелив по полу широкую накидку из тафты шоколадного цвета на белой подкладке с золотыми блестками, так шедшей к ее платью. Элеонора облегченно перевела дух: почему-то она боялась, что посетительница предстанет перед ней в трауре. Но нет, та была одета по последней парижской моде. Правда, как только девушка подняла прекрасное лицо, ощущение облегчения прошло: судя по кругам под ее синими глазами и по скорбной складке сочных губ, ее терзала тревога.

— Вы хотели со мной увидеться, графиня, — начала Элеонора безразличным тоном. — Не сообщите ли причину вашего... по меньшей мере неожиданного визита?

— Знаю, следовало бы обратиться к Вашему высочеству письменно и попросить аудиенции. Прошу простить мне эту бестактность. С самого начала месяца я не нахожу покоя, и это заставило меня пренебречь приличиями.

— Охотно вас прощаю, видя ваше волнение. Возьмите себя в руки и расскажите, что вас ко мне привело.

— Исчезновение брата, графа Филиппа Кристофа. Он покинул свой дом в Ганновере и...

— Так значит, он туда вернулся? — хмурясь, перебила ее Элеонора. — Кажется, до меня доходили слухи, что его присутствие там нежелательно и что он вернулся на саксонскую службу.

— Действительно, он вернулся, ведомый силой, которой не смог воспротивиться.

Не желая слышать, что это за сила, герцогиня поспешно проговорила:

— Неважно. Так вы говорите, он покинул свое жилище...

— ...первого июля, в десять часов вечера. И больше туда не возвращался.

— Сколько времени он там пробыл, приехав из Дрездена?

— Полагаю, дня два-три.

Элеонора Целльская быстро прикинула: начиная с 27—28 июня... София Доротея уехала обратно в Ганновер 28-го. Трудно не заметить здесь связь! Но она,