Кровь Кенигсмарков. Книги 1-2 - Жюльетта Бенцони

— Вы послали мне свою короткую записку, когда получили это?

— Да. Я бросился в дом моего господина и отпер сундуки, где он держал свои бумаги. Но там кто-то побывал до меня: я застал невероятный беспорядок. Сколько я ни рылся, ничего компрометирующего не нашел и уже сел писать вам, как вдруг увидел во дворе людей и узнал в них слуг госпожи фон Платен. Задерживаться там было опасно. Я чиркнул несколько словечек, запечатал записку в конверт и сбежал через подвал. Почтовый курьер проездом из Гамбурга увез мое письмецо в его первозданном виде. Потом я вернулся в дом господина графа, где застал еще более непотребный кавардак. Вспомнил про пакет с письмами госпожи фон Платен, лежавший раньше в шкафу, но его там уже не было. Как и в первый раз, ничего из вещей моего господина не было украдено. Я вам их переправлю, но их так много, что я позволю себе заняться этим позже: важнее всего было вручить вам как можно скорее вот это...

Появление слуги с серебряным подносом заставило Гильдебрандта умолкнуть. Это был обещанный ужин. Графиня велела оставить все на столе, взявшись сама разложить еду по тарелкам: письма принцессы лежали на столике, и она собиралась их спрятать, когда останется одна.

Не вняв возражениям молодого человека, Аврора принудила его разделить с ней трапезу; впрочем, оказавшись за столом, молодой человек принялся за еду с невероятным аппетитом, до того он набегался и изголодался. Сама Аврора есть не хотела, поэтому она очень скоро отодвинула свою тарелку и погрузилась в раздумья. Когда Гильдебрандт покончил с десертом, она обратилась к нему с вопросом:

— Говорите, в первый раз вы не нашли там ничего компрометирующего? Значит ли это, что все наиболее важное — я имею в виду письма принцессы, которые мой брат берег как драгоценность, — было изъято раньше?

Гильдебрандт зарделся, закашлялся и отхлебнул от смущения пива.

— Не знаю, где господин граф их прятал, но есть основания опасаться, что их нашли до меня. Обыск, похоже, был очень тщательным...

— Хотите туда вернуться?

— Обязан. Когда фрейлейн графиня уезжала, у господина графа уже было огромное количество личных вещей и одежды. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, сколько всего там скопилось теперь! Я насчитал примерно двести кафтанов и мундиров, сорок семь шуб, семьдесят одну саблю, двести часов и невесть сколько королевских орденов, часто в очень дорогом исполнении. Ордена и часы — его главные драгоценности. Фрейлейн знает, как господин граф презирал украшения: он считал их женской блажью. Я постараюсь, чтобы все это перешло к вам, как только будет продан дом.

Его последние слова вызвали у Авроры приступ гнева.

— Разве он уже мертв? Похоже, это больше ни у кого не вызывает сомнений, даже у вас!

Молодой секретарь состроил несчастную мину.

— Хотелось бы мне думать, что он жив, но... Трудно представить простую отлучку, вызывающую столько слухов, да и беглец ничего с собой не захватил, даже сорочки! К тому же все кони остались в конюшне...

— Кто же за ними ухаживает, раз все слуги разбежались?

— Гвардейские офицеры, из чего следует...

— ...что его нет в живых? — крикнула Аврора. — Нет, я отказываюсь в это верить! Говорите, он не захватил с собой даже сорочки? Что ж, когда за человеком приходят, чтобы волочь его в тюрьму, то редко предоставляют ему время на сборы...

— Вы считаете, что его похитили и держат в тюрьме?

— Почему бы и нет? — Аврора черпала сейчас уверенность в собственных речах. — Почему обязательно смерть? Даже если его застали с принцессой, я не могу представить, чтобы курфюрст Эрнст Август приказал убить прямо у него на глазах самого графа Кенигсмарка! Да, человек он пренеприятный, но умеет сдерживать свою злобу, к тому же ему слишком дорого все, что имеет отношение к его армии. А мой брат был в ней командиром...

— Уже нет. Уезжая в Дрезден, он знал, что его возвращение нежелательно и что вернется он уже разжалованным.

— А мне он писал, что должен возвратиться в Ганновер ради Софии Доротеи...

— Возвратившись, он ее не нашел.

— Где же она была?

— В Целле, у родителей. Она вернулась в Херренхаузен через неделю после его прибытия туда.

— Он наверняка знал об этом. Почему же он не помчался туда, к ней? Им бы никто не помешал. К тому же саксонский курфюрст присвоил ему звание генерал-майора и, без сомнения, взял бы его под свое крыло. Чего ради было опять приезжать в Ганновер?

— Причина была: он собирался выставить на продажу дом и подготовиться к переезду.

— А нельзя было сразу сказать мне об этом? — возмутилась Аврора. — Гильдебрандт, друг мой, из вас приходится буквально вытягивать слова! Ничего постыдного в таком возвращении не было: человек имеет право заниматься своими делами. Может, поведаете, что произошло в тот вечер, когда он ушел и больше не вернулся? Вы написали, что на часах было десять. Ведь вы еще не возвращались к себе домой. Он не говорил вам, куда отправляется?

— Пожалуй, нет, не говорил, но догадаться было нетрудно. Под вечер он получил послание, написанное карандашом, без подписи. Прочтя его, он смял бумагу, порвал ее и выбросил в корзину. После этого он больше не произнес ни слова. Я видел, что он встревожен. После его ухода я вынул из корзины клочки. Вот что я сумел прочесть: «...моя госпожа жаждет с вами увидеться. Она обожгла руку и не может писать сама...»

— Послание фрейлейн фон Кнезебек?

— Без всякого сомнения. Получив его, мой дорогой хозяин просиял. Перед уходом он бросил мне: «Хвала Господу, скоро мы покончим со всей этой комедией!» Это были его последние слова.

— Еще один вопрос — и можете отправляться отдыхать: он виделся с «этой Платен»?

— Понятия не имею. Во всяком случае, не при дворе: туда он не являлся. Разве что прямо у нее, в Монплезире. Скорее всего, так оно и было: я дважды видел слугу госпожи графини.

— Спасибо, Гильдебрандт!..

***

К концу дня, в час, когда крестьяне покидали поле, Амалия Вильгельмина произвела на свет дитя, чье слабенькое дыхание прервалось уже спустя несколько мгновений. Это была девочка — сбылась надежда роженицы,