Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Йенс говорит, что к тебе собирается свататься Сэм Артон, – усмехается Молли, отрываясь от вышивки. Ее воодушевляет предсвадебная кутерьма, и это единственное, о чем она готова говорить со мной сутки напролет. Это единственное, о чем она готова со мной говорить.

– И что в этом смешного? – спрашивает Пит, отводя взгляд от окна. Лоб расчерчен морщинами.

– Он едва с косой управляется, какая ему жена? К тому же Флоренс для него слишком взрослая. Как думаешь, кого выберет Йенс?

Пит не отвечает, сжимает руки в кулаки и прячет их в карманы.

– Надеюсь, он будет нестарым. – Напускная благосклонность. Искренняя усталость. Закричать. Я хочу закричать.

Миссис Икс. Замужество. У меня будет муж? Мысль, что мне придется отказаться от всего ради мужчины, ненавистна мне. Не для этого я корпела над учебниками и шла по головам, заключая сделку с совестью. Не для этого я давала клятву, обещая себя Сиду Арго. И только ему. Но к чему подробности? Я притворяюсь – с вечера инициации все время притворяюсь, ведь я познала Господа. Вымениваю мнимую покорность на возможность подслушать, подсмотреть, завоевать доверие.

– Хотя это не важно, – продолжает Молли, – главное, чтобы он был добрым, трудолюбивым и честным мужчиной, а в Корке все такие, поэтому, какой бы выбор ни сделал Йенс, ты будешь счастлива.

– Да, Молли. Спасибо.

Она вдруг вся подбирается и чуть ли не подпрыгивает на месте.

– Ужин на плите!

Она откидывает вышивку, вскакивает и убегает на кухню.

– Ты хочешь замуж? – спрашивает сухим тоном Пит в тишине, которую разрезает лишь тиканье часов.

– Полагаю, это не имеет значения.

– Для меня имеет.

В одночасье он взрослеет лет на десять. Его глаза становятся темными – зла в них нет, но и добра тоже. В них читается нечто иное… Я не хочу знать, что это.

– Нет, не хочу, – отвечаю я.

– Молли знает?

– Ты же видишь, как это радует ее. Мне нравится видеть ее улыбку.

– Они что, и с тобой это сделали?

– Нет. Я притворяюсь.

– Молли не понимает, насколько все серьезно.

– А ты понимаешь?

– Мои родители столько лет прожили без любви. Я не хочу этого для тебя.

– Мои тоже. Точнее, это была игра в одни ворота.

– Флоренс, я…

Продолжаю вышивание, хотя и получается скверно, намного хуже, чем у Молли, чем у любой девушки в женском доме, но, когда я усаживаюсь с пяльцами рядом с ней, мы становимся менее чужими друг другу.

– Если нужно, я… – Я настороженно поднимаю взгляд. Он проводит языком по пересохшим губам. – Я женюсь на тебе.

Я прыскаю от смеха, но это не веселый смех, а какой-то натужный, надрывный, больной, словно я вообще не способна держать себя в руках. Сломанный автомат. Кнопки мигают – толка нет.

– Думаешь, я слишком молод?

– Я не думаю, что ты слишком молод. Ты в самом деле слишком молод.

– Этой зимой мне исполнится восемнадцать. Я смогу быть мужем.

Я ловлю его взгляд и понимаю: он не шутит. Внутри все обрывается. Он не шутит! Он не может, не может так поступать со мной. Сид, скажи ему!

Я откладываю пяльцы.

– Это здесь ни при чем, – признаю я после долгой тишины.

– Что бы Молли ни говорила, все они ужасны. Старики, годящиеся тебя в отцы.

Он подходит ближе и садится на диван, достает что-то из кармана.

– Вот. Я сделал это к твоему дню рождения, но никак не находил правильного времени, чтобы отдать. – Он кладет мне на ладонь фигурку из светлого дерева.

– Весы?

– Ты же юрист. Правосудие, справедливость и все такое.

– А я думала потому, что я Весы.

– И это тоже.

– Спасибо. Я буду ее хранить, поставлю на прикроватный столик.

– Нет, лучше спрячь. И вот еще что… – Он достает из кармана лист, сложенный в столько раз, что тот становится размером с игральную карту. – Я давно нашел это. Сид вырвал его из блокнота, но, думаю, ты захочешь это прочитать.

Я прячу подарки в карман, пытаясь совладать с непреодолимым жжением внутри прочитать прямо сейчас.

– Спасибо.

В его глазах вспыхивает огонек надежды, и он тянется ближе.

– Ты выйдешь за меня?

– Нет!

– Я не шучу, Флоренс. Выходи за меня.

– Что бы ни было, я не позволю тебе этого сделать.

– Почему?

– Потому что ты мой друг. Ты брат Сида, и потому что… – я запинаюсь, – потому что это будет значить для тебя слишком много.

Он сглатывает, кровь отливает от его лица, точно я пырнула его ножом в живот.

– Значит, ты знаешь, что я к тебе чувствую?

– О чем ты?

– Флоренс, я влюблен в тебя.

Сид, что он творит? Что он говорит? Мой мир разлетается на части, но все отголоски, что сопровождали нашу дружбу: крепкие объятия, бешено колотящееся сердце, взгляды украдкой, благоговейный трепет, музыка, что он сочинил в день, когда я вернулась, рамка с фотографией, – складываются в общую мозаику. Я вскакиваю с места как ужаленная, стряхиваю с юбки невидимые пылинки. Бестолковое копошение.

– Вздор! – Я выпрямляюсь. Стать старше. Стать старой. Просто гормональный всплеск. Мимолетное увлечение. Такое бывает с юношами. С Сидом не было.

– Я одержим тобой с того дня, как увидел в церкви двенадцатилетним мальчишкой. Ты была такой красивой в тот день. Я решил, что ты ангел…

– Неправда! Ты меня даже не знаешь, – ощетиниваюсь я.

Причинять боль – не вред. Но я причиняю ему вред.

– Я храню все твои письма. Я знаю о тебе больше, чем любая из твоих соседок в Гарварде. Знаю, что ты любишь шоколадное мороженое и историю права, что терпеть не можешь кошек и не ешь цитрусовые, потому что у Сида на них была аллергия. И также я знаю, что чувствую, потому что я чувствую это уже очень давно.

– Ты лишь дитя.

– Я работаю с четырнадцати лет, Флоренс. Может быть, в твоем мире я ребенок, но не здесь. Я ухаживаю за матерью последние пять лет. Я рос как трава, потому что, с тех пор как Сид погиб, до меня никому нет дела. Но кое в чем я преуспел: я знаю себя. И знаю, что люблю тебя.

Этими словами он дает пощечину – сильную, оглушительную, сбивающую с ног. Режет без ножа. Рубит без топора. Убей меня! Покончим с этим!

– Не меня. Ты любишь не меня, а образ семилетней давности и те дни, когда Сид был жив. Я тоже люблю все, что с ним связано.