Пари на брак - Оливия Хейл

Я открываю другую статью.

В ней говорится, что Раф купил меня. Что я — последний блестящий аксессуар Монклера. Единственный маленький лучик света в том, что, как бы плохо это ни выглядело для меня, для него это тоже не выглядит лучше. Я — предательница, но он — безжалостен.

«Есть ли границы, которые он не перейдет?» — спрашивает статья.

Уведомление за уведомлением появляются на моем телефоне. Мои друзья спрашивают, правда ли это. Все произошло так быстро, что я никому, кроме Эми, не сказала. Я не знала, как это сделать: «Кстати, я лечу в Италию с новым мужем. Долгая история, но увидимся осенью. Люблю вас!»

Я игнорирую большинство из них.

С ними слишком трудно справиться.

Давление в груди усиливается — это явный сигнал. Я чувствовала это слишком много раз. Годами мне удавалось держать их в узде, обеспечивая, чтобы приступы были редкими и далекими друг от друга. Но это уже третий с тех пор, как Раф раскрыл, сколько акций «Mather & Wilde» у него во владении.

Я сосредотачиваюсь на дыхании сквозь тиски, сжимающие грудь.

Все дома прочитают эти заголовки. Те, кто работает в «Mather & Wilde» — умелые мастера, создающие наши сумки и мокасины, будут это обсуждать. Прямо сейчас.

Я пытаюсь спасти компанию для них, для всех нас.

У меня не может быть панической атаки. У меня нет времени.

Некоторые рекомендуют глубоко дышать, пытаясь успокоиться. Но я не могу сидеть с тревогой ни секунды дольше, чем это необходимо. Поэтому я натягиваю балетки и надеваю платье.

Мои кольца лежат на туалетном столике у двери. Золотые, большие и навязчивые. Я протягиваю руку и надеваю их оба на безымянный палец. Есть только один способ решить проблему с негативной прессой, и, как бы я это ни ненавидела, я собираюсь это сделать.

Если я смогу решить это, возможно, паника исчезнет.

Я отправляюсь на поиски Рафа.

Вилла Эгерия большая, и у меня лишь смутное представление о протяженных коридорах и винтовых лестницах, чтобы ориентироваться. Свет струится через окна и манит летом снаружи. Может, после этого мне стоит поплавать. Прохладная вода поможет.

Я иду быстро и чувствую, как с каждым шагом сжимающаяся петля на груди смещается.

Движение помогает. Движение всегда помогало.

Его нет в гостиных или на террасе. И на кухне тоже. Я не вижу Антонеллу или садовников. Он говорил, что животных нельзя, но это место было бы прекрасным с собакой или двумя. Целой стаей. Я обнаруживаю просторный винный погреб и кладовую дворецкого, но нигде нет «Охотника в кашемире».

Именно тогда я слышу голоса сверху.

Я следую за ними обратно по лестнице и вниз по коридору к его спальне. Рядом с ней находится большая библиотека с бильярдным столом посередине, а напротив — небольшой кабинет. У него пыльно-голубые стены и темная мебель, с окном, выходящим на озеро.

И за столом, с открытым компьютером и телефоном в руке, сидит моя самая большая головная боль.

— Не давайте им ничего. Убейте это, если сможете, — говорит он человеку на другом конце провода. Его глаза устремлены на меня, и он кладет трубку без прощания. — Доброе утро.

Вежливость в его тоне, будто он имеет дело с кем-то, кого едва знает, сбивает меня с толку.

— Доброе утро.

— Полагаю, ты видела новости.

— Да. Они не перестанут строить догадки, — говорю я и задаюсь вопросом, случится ли у меня паническая атака прямо перед ним. Я не могу. Смущение убьет меня.

— Я так и предполагал, — он выглядит как все то, чем я не являюсь: откинулся на спинку стула, льняная рубашка отглажена. Единственное, что его выдает — это тени под глазами, будто он не спал. — Но я с этим разберусь.

— Как? Говоря «без комментариев» газетам?

Его взгляд скользит по моему телу, прежде чем вернуться к моему лицу. Это всего лишь миллисекунда. Интересно, не одобряет ли он помятое летнее платье, которое я надела. Он из тех мужчин, которые носят сшитые на заказ костюмы и часы «Artemis», сделанные на заказ.

— Это хорошая стратегия. Мы также получили это, — говорит он и протягивает стопку документов. Это похоже на судебный иск, и вид имени истца вызывает у меня тошноту.

— Мой дядя оспаривает наш брак?

— Да, как и ожидалось. Он утверждает, что ты сделала это, чтобы получить свои акции, и что мы не пара по любви, — Раф приподнимает бровь. — Любовь всей твоей жизни, кажется, так указано в завещании твоих родителей.

— Мы знали, что он будет оспаривать.

— Да. Но у него нет дела. Не судам диктовать эмоции, и этот пункт не устоит в суде.

Мои ногти впиваются в ладони. Возможно. Но я не хочу рисковать.

— Он может сделать все очень неудобным для нас. И публичным.

— Он может попробовать, — говорит Раф. — Оспаривание обойдется ему дорого. Я могу похоронить его в судебных издержках, утопить в юридических терминах.

В легкости, с которой он это говорит, есть что-то успокаивающее и пугающее. Я делаю еще один глубокий вдох.

— Он может превратить это в долгую, затяжную кошмарную пиар-историю.

Раф колеблется всего секунду.

— Да.

— Тогда я думаю, нам нужно контратаковать. Вся его аргументация в том, что наш брак по сути договорной, а не по любви.

— Молчание — хорошая стратегия. Всегда была.

— Может быть, но только если оно подкреплено чем-то еще. Сейчас ты просто подтверждаешь нашу вину.

— Это и моя репутация тоже, Уайлд, — его глаза заостряются. — Раз уж ты эксперт по связям с общественностью, как бы ты предложила нам с этим справиться?

— Сейчас на нас смотрят глаза всего мира, так что мы должны использовать это по максимуму. Давайте заставим всех усомниться в правде.

Его взгляд заостряется на мне. Он был сосредоточен и раньше, но что-то в нем меняется, и цепи на моей груди ослабевают. Обычно так и происходит, если я нахожу другую эмоцию, чтобы противостоять панике.

Он страшен, когда такой.

— Ты говоришь мне, — произносит он низким голосом. — Что нам нужно выступать перед СМИ? Показывать нашу… любовь?

У меня пересохло в горле. В его отточенном, культурном тоне и остром взгляде есть что-то такое, что заставляет думать, будто он размышляет гораздо больше, чем говорит.

— Да. Нас нужно фотографировать на публике. Смеющимися, соприкасающимися. Заставить всех усомниться в очевидном