Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

— Ладно, Док. Делай свое дело.

Я подожду, пока он закончит, чтобы сказать, что мне понадобится его одежда.

ПЯТЬ

ЭВА

В одиночестве и темноте минута тянется как год.

Я не знаю, сколько сижу на койке, потерявшись в своих мыслях, после того как смех Димитрия затихает, но в конце концов холод пробирает меня до костей, и я начинаю бесконтрольно дрожать, стуча зубами. Вместо того чтобы свернуться калачиком под грубым серым одеялом, я медленно иду через комнату с вытянутыми руками, пока не натыкаюсь на стену. Двигаясь вслепую в темноте, я следую за ее изгибом и ругаюсь, ударившись пальцем ноги о каменную ступеньку.

Затем я ступенька за ступенькой пробираюсь вверх по неровной винтовой лестнице на площадку.

Высокие свечи все еще горят в канделябрах. Я задуваю все, кроме одной, затем собираю их и несу вниз в свою камеру, не обращая внимания на капли горячего воска, обжигающие руку.

Я складываю незажженные свечи на полу рядом с чугунным горшком, ставлю зажженную свечу в нишу над кроватью, где догорели ее собратья, и внимательно осматриваю свою клетку. Она такая же мрачная, как средневековое подземелье.

Что ж, могло быть и хуже. Крыс я пока не видела.

Мне хочется снять джинсы и попытаться немного отдохнуть, но мысль о том, что Димитрий может прийти, пока я сплю полураздетой, останавливает меня. И именно тогда, подумав о джинсах, я вспоминаю.

У меня в заднем кармане лежит визитка Киллиана.

Я достаю ее и смотрю на нее, затаив дыхание от какого-то непонятного чувства, от которого сердце бешено колотится, а руки дрожат.

— Тебя никогда не подпустят к телефону, — говорю я, и мой голос эхом отскакивает от стен. — Даже если Димитрий выпустит тебя отсюда, он не сведет с тебя глаз настолько, чтобы ты могла позвонить.

Если только…

Я зажмуриваюсь. Если только я не заслужу его доверие.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Но сейчас я не буду думать о том, какие ужасные поступки мне придется совершить, чтобы заслужить его доверие. Вместо этого я запоминаю номер, беззвучно повторяя его снова и снова, пока не убеждаюсь, что могу назвать его даже во сне.

Затем я подношу край визитки к пламени свечи, пока она не загорается. Когда огонь съедает половину карточки, я кладу ее на каменный пол и смотрю, пока не остается ничего, кроме тлеющего завитка черного пепла. Я собираю пепел и отряхиваю руки над чугунным горшком, сдувая остатки пепла с пола.

В воздухе витает едкий запах горелой бумаги и какой-то странный металлический аромат, который я не могу определить. Что-то вроде запаха расплавленных проводов.

Затем мне ничего не остается, кроме как пялиться на стены. Я вытягиваюсь на койке, натягиваю на себя одеяло и закрываю щиплющие глаза.

Я просыпаюсь в кромешной тьме.

— Черт. — Я резко сажусь, сердце бешено колотится. Свеча догорела час или год назад, и я не смогу зажечь другую. Димитрий не оставил спичек.

А как насчет его людей?

Я уверена, что телохранители снаружи – если они все еще там стоят – получили строгий приказ не открывать дверь. Но, может быть, я смогу уговорить одного из них просунуть зажигалку в щель в каменном пороге?

Можно с уверенностью предположить, что один из них или оба курят, как и многие солдаты, подолгу стоящие на одном месте, чтобы сохранять бдительность и не скучать. Хотя эти двое, охраняющие мою дверь, мне незнакомы, большинство людей Димитрия курят. Почти так же часто, как пьют.

Приняв решение, я осторожно крадусь через комнату, слепая, как дождевой червь. Впрочем, теперь я знаю, где примерно находится лестница, и вскоре нахожу первую ступеньку. Я спешу наверх, дрожа от холода, но радуясь ему, потому что он, кажется, помогает снять отек с щеки. Швы уже не такие тугие, и кожа вокруг них перестала гореть.

Я не смею прикасаться к своей руке. Одному богу известно, что происходит под шиной. Не удивлюсь, если она так и останется парализованной.

Добравшись до площадки, я прижимаюсь ухом к двери и, затаив дыхание, прислушиваюсь в поисках любых признаков жизни.

— …а девка красивая. Сиськи – отпад. И эти губы. У-у-у.

— Ты что, совсем тупой? Я тебе уже говорил, заткнись на хрен.

— А что еще тут делать, кроме как болтать? Кто нас услышит, вороны?

— Откуда ты знаешь, что нас не снимают на камеру? Думаешь, Димитрий оставил бы эту сучку здесь с нами, не следя за тем, что мы делаем? Подумай башкой.

— Пфф. Ты слишком паришься.

— Ага, поэтому я до сих пор жив.

Мужчины говорят на диалекте, характерном для жителей юга России, с отчетливым оглушением согласных на концах слов.

— Мне надо поссать, — говорит тот, кто недоволен болтовней.

И это удача, потому что второй, кому нравятся мои сиськи, остается один. Если у меня и есть хоть какой-то шанс, то только с ним.

Я считаю до десяти, чтобы убедиться, что первый охранник ушел, и стучу в дверь.

— Эй? Там есть кто-нибудь?

Слышатся шаги. Кто-то прочищает горло. Я представляю, как мужчина воровато оглядывается по сторонам.

— Я хотела спросить, нет ли у вас спички или зажигалки, чтобы одолжить мне. Мои свечи сгорели.

Тишина тянется так долго, что я уже не надеюсь на ответ, но потом мое сердце екает, когда я слышу его голос, тихий и близкий к двери.

— Мне нельзя с тобой разговаривать.

— Я понимаю. Я никому не скажу. Нам больше не обязательно говорить. Просто… — Я делаю так, чтобы мой голос дрожал и казался слабым. — Здесь так темно. Я не люблю темноту.

Тяжелый выдох, а может, это ветер. Спустя вечность охранник говорит: — Не заставь меня пожалеть об этом.

Я смотрю вниз. Он просовывает под дверь красную пластиковую одноразовую зажигалку.

Я опускаюсь на колени и хватаю ее, пока он не передумал.

— Спасибо! — шепчу я. — Я вам так благодарна!

Слышится звук, похожий на довольное ворчание.

— Как вас зовут?

После секундного колебания он отвечает: — Влад.

Как Влад Цепеш. Как удачно.

— О, это имя моего отца! Оно мне очень нравится! — Обе фразы – ложь. Надеюсь, мой голос не звучит для него так же резко, как для меня.

Когда охранник не отвечает, я думаю, что наш разговор окончен. Но