Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

— Что это за место?

— Твой новый дом.

Мы не поднимаемся по потрескавшейся мраморной лестнице, ведущей через увядшие сады к главному входу, а огибаем северное крыло, проходим под арочной колоннадой, увитой скрученными мертвыми лозами, и оказываемся у большой деревянной двери. Она простая, без окон, встроена в сводчатый каменный проем, по обе стороны от нее стоят здоровенные охранники с автоматами.

Увидев нас, они тут же вытягиваются по стойке смирно.

— Открывай, — приказывает Димитрий, когда мы подходим.

Один из мужчин достает из-под пиджака большую связку ключей на круглом кольце. Он выбирает один из множества, вставляет его в замок, прижимает массивную ладонь к двери и толкает. Затем отступает в сторону, чтобы пропустить нас, его лицо непроницаемо, как каменная плита.

Дверь за нами захлопывается с глухим стуком, и порыв холодного сквозняка заставляет свечи в медных канделябрах, висящих на голых известняковых стенах, затрепетать. В темных углах потолка колышется паутина.

— О, это совсем не жутко, — говорю я, стоя рядом с Димитрием в сыром полумраке. — Ты ведешь меня в Яму отчаяния?

— Заткнись.

Его тон ледяной. Он не понял мою отсылку к «Принцессе-невесте». Единственный мужчина, который понял бы, возможно, потерян для меня навсегда.

Я сглатываю, радуясь своей ментальной отстраненности, потому что только она не дает мне рухнуть на пол в мучительных рыданиях.

Димитрий тянет меня за руку. Мы спускаемся по неровной каменной лестнице, и с каждым шагом становится все холоднее. Я чувствую запах мха, гнили и мышиного помета, слышу журчание воды где-то вдалеке. Ступени под ногами такие холодные, что обжигают.

Истерика вот-вот нарушит мое неестественное спокойствие, но я сдерживаюсь, мысленно молясь апостолу Иуде, покровителю всех, оказавшихся в безнадежных ситуациях. Но, видимо, он и Бог ушли в затяжной отпуск, потому что, когда мы спускаемся по винтовой лестнице, спасения уже не найти.

То, что меня встречает, – мой собственный персональный ад.

— Тебе нравится? — интересуется Димитрий. Его тон такой же нежный и ласковый, как прикосновение. — Когда поместье только построили, здесь был винный погреб, но он пустовал десятилетиями. Я приказал подготовить его специально к твоему возвращению.

Комната маленькая, круглая и обставлена как тюремная камера: здесь есть только узкая кровать, застеленная грубым серым одеялом, металлическая подставка с фарфоровой миской, наполненной водой для умывания, и черный чугунный горшок на полу, который, как я полагаю, служит туалетом. Каменные стены без окон уходят в темноту. Здесь нет ни светильников, ни зеркал, ни водопровода, а сесть можно только на кровать или на голый пол. Единственный источник света – свеча из пчелиного воска, вставленная в нишу над кроватью. Судя по высоте и тому, как слабо колеблется пламя, гореть ей осталось недолго.

Я закрываю глаза, делаю вдох и оставляю все, кем я была, позади. Пока я не узнаю наверняка, что случилось с Назом и есть ли вообще жизнь в моем животе, единственное, что я должна сделать, – это выжить.

Я открываю глаза и смотрю на Димитрия.

— Планируешь оставить меня гнить здесь, пока я не умру?

От его ответной улыбки содрогнулся бы сам дьявол.

Он поворачивается и уходит обратно по извилистой каменной лестнице. Тяжелая деревянная дверь открывается и закрывается. Ключ поворачивается в замке.

Я сажусь на кровать и смотрю на стены, пока свеча не начинает оплывать и не гаснет, оставляя меня одну в темноте – холодной, черной и безмолвной, как открытый космос. И тогда горе и истерика, которые я сдерживала, обрушиваются на меня, и я, запрокинув голову, кричу имя Наза.

Из-за запертой двери доносится тихий, довольный смех.

ЧЕТЫРЕ

НАЗ

Забавно, когда в вас стреляют. Это может испортить даже самый прекрасный день.

Я поднимаю голову, смотрю на себя и тут же жалею об этом. Я весь в крови. Не могу понять, где раны и сколько их, но боль – это демоническая сущность, которая завладела всем моим телом. Жгучая агония волнами прокатывается от пальцев ног до макушки. Такое ощущение, что меня разорвал на части и выблевал велоцираптор. Каждый вдох – сплошная пытка.

Но все это не имеет значения. Единственное, что важно в этом мире – это Эва. Мне нужно привести мысли в порядок и действовать быстро.

О том, как Димитрий нас нашел, я подумаю позже. Если этот ублюдок Киллиан имеет к этому хоть какое-то отношение…

Стоп! Соберись! Поднимай свою задницу!

Отбросив боль и панику и заставив себя сосредоточиться, я сажусь и начинаю осматриваться.

На правой икре у меня рваная рана, оставленная пулей. Из нее сочится кровь, но рана несерьезная. Гораздо хуже дыра в левом нижнем квадранте живота. Из нее тоже сильно течет, но, осторожно ощупывая рану пальцами, я обнаруживаю выходное отверстие на спине, и это хорошо.

Ну, то есть «хорошо», учитывая обстоятельства. Судя по ощущениям, пуля не задела грудную клетку, а все основные органы в этой области расположены выше. Я могу заклеить рану пластырем и продолжать работать.

По крайней мере, до тех пор, пока из толстой кишки в брюшную полость не попадут бактерии и не начнется сепсис.

Самая большая проблема – это рана в груди.

Она с правой стороны, под ключицей. Так что, по крайней мере, сердце не задето. Но то, с каким трудом мне дается каждый полный вдох, говорит о том, что одно из моих легких, скорее всего, не работает.

Я слышу, как приближается отдаленный вой сирен, и одновременно осознаю, что у меня тут целая куча трупов, раскиданных по лестничной клетке и в фойе.

Затем внутрь врываются шестеро немцев в черных плащах, размахивая оружием.

— Вовремя! — яростно хриплю я. — Где вы, блядь, были пять минут назад?

Они игнорируют меня, перешагивают через тела людей Димитрия и рассредотачиваются по комнате выискивая опасность, которую они совершенно упустили из виду.

Надо будет поговорить с Коннором о его европейских кадрах. Они явно не блещут умом.

Один из немцев – самый высокий, с короткой стрижкой и серебряными кольцами на обоих больших пальцах – присаживается рядом со мной на корточки. Глядя на мое обнаженное окровавленное тело, он качает головой. По-английски он говорит: — Я видел швейцарский сыр с меньшим количеством дырок.

У него сильный акцент и не менее сильный сарказм. Я бы с удовольствием выдавил ему глаза указательными пальцами, но сирены звучат все ближе, и паника, с которой я пытаюсь справиться, дает о себе знать.

— Помоги мне