Девушка за спиной - Илья Казаков

Леша стал писать стихи. Я сам писал, в минуты роковые. Потом всё оборвалось так же стремительно как и началось. Стихи можно писать только когда тебе неспокойно. Как только в жизни воцаряется покой, сразу переходишь на прозу.

Но Леша меня этим признанием удивил. Когда мы виделись последний раз, он был мрачен и напряжен. Затянувшаяся ссора с бывшей, очередной нелепый шаг в бизнесе, продажа квартиры – чтобы появившиеся деньги вложить в новый неоправданно рисковый проект. Он приходил советоваться, кивал, соглашаясь с доводами, и поступал наперекор. Чтобы потом прийти и опять просить совета.

И вдруг он меня окликнул в метро. Веселый и радостный, как много лет назад.

– Друг мой, – сказал я. – Ты так чудесно выглядишь. Молодчик. Как ты?

Он заулыбался еще шире.

– У меня всё хорошо, – сообщил он. – Пошел учиться, на платное.

– А работа? – спросил я. – И где ты живешь?

– По работе есть пока сложности, буду преодолевать.

– На личном фронте как?

Как-то так получалось, что спрашивал только я. Но ему нравился мой интерес к его делам.

– Есть одна девушка. Начали встречаться. Теперь буду работать над тем, чтобы улучшать наши отношения.

Леша всегда говорил в таком стиле. Приходилось постоянно переспрашивать, чтобы вытащить из него конкретику.

– «Чистые пруды», – сказали нам. – Переход на станцию «Тургеневская». Осторожно, двери закрываются.

Я выскочил, благо стоял у двери. И услышал, поднимая приветственно руку:

– Начал писать стихи. Пришлю.

Я кивнул. Я люблю, когда люди пробуют писать. Это одно из лучших занятий на свете.

Он прислал мне на телефон несколько сообщений. Я открыл – это были аудиофайлы. Читал он замечательно. Тем более голос у него был медовый.

Стихи были наивные и тем хорошие. Первое вызывало память о Есенине, второе было похоже на Евтушенко. Но на Евтушенко, который вдруг начал писать в ритме Есенина. Или на Есенина вдруг заговорившего языком Евтушенко. «Я положил на тебя свои черные руки – и ты больше не произнесла ни слова».

Я подумал, как же ему одиноко, если из одного стихотворения в другое непременно кочуют три образа: домашняя еда, «молодая» и «плотские утехи». И услышал, что следующее стихотворение посвящено «супчику, что всех похлебок вкусней».

Потом еще раз прослушал о «черных руках» и замолчавшей от них девушке. И все пытался вытрясти из головы строчку, прилетевшую в ответ на это. «Смотрел с улыбкою, с которою Отелло душил уже бездыханное тело».

– В прошлые выходные ездил в Константиново, – сказал Роман и покрутил в бокале коньяк. – Взял бутылку дагестанского коньяка. Выпил на лавочке двести пятьдесят и зашел в дом. А там – огромная фотография Сережи. Смотрит на меня. Я ему говорю: ты-то меня понимаешь!

– Какого Сережи? – спросил я, привычно теряя нить его рассказа.

Он посмотрел на меня, весело и удивленно.

– Сережи Есенина. А потом я вышел к обрыву, выпил еще двести пятьдесят. Погладил кошечку, ласковую такую. И вдруг Витя побежал вниз.

– Какой Витя? – спросил я.

– Строитель Витя, я вас знакомил в прошлом году. У человека проблемы – жена, налоговая… А тут стало легко – и он побежал. Красиво, весело. Кошечка на него смотрела, а я на кошечку.

– Поэзия, – сказал я. – Есенин. Помнишь, у него жеребенок бежит за поездом, как символ уходящего мира?

– Точно, – согласился Роман. – В городе всё поменялось. Другой мэр, другая команда. Подряды там, другие темы – все по-другому.

Я подвинул телефон ближе к нему.

– Помнишь Сережу, моего приятеля? Стал стихи писать. И тоже без ума от Есенина.

Включил ему стихотворение про «супчик».

– Это прекрасно, – сказал Роман. – Прекрасно, когда душа рождает такие образы. Когда слушаешь и представляешь кастрюлю на плите, а в квартире нет кроме вас никого. И ты режешь картошку, она крошит лук – а каждый думает только об одном: когда? Когда?

– Понравилось? – спросил я.

– Конечно, понравилось, – улыбнулся он. – Тема такая, понятная. Я сам однажды стихотворение написал – под воздействием магии одной встречи. Это было в Сочи. И вот, я вечером иду на ужин в нашем санатории для язвенников, а навстречу она. С мамой. Я смотрю на нее и вижу, что у нее грудь – именно такая.

– Какая? – спросил я.

Он засмеялся. Знакомые чертики прыгали в глазах.

– Какая? Для поэзии.

– И для поэта, – сказал я, даже не уточняя.

– И для поэта, – подтвердил он.

– Дашь почитать? – спросил я. – Или порвал?

– В гараже спрятал, – сказал он. – Чтобы гестапо не нашло.

Супруга у него была подозрительная. Не без оснований.

– Вот я сижу, мой стол в диетической столовой, «диета номер пять» – и заходит она.

– С мамой? – уточнил я.

– С мамой. А мама такая… Контролирует каждый шаг, каждый взгляд. И каждому в ответ телеграмма: не для тебя моя розочка расцвела. И не для тебя. И уж тем более не для тебя, понял?

– А ты? – спросил я.

– А я пошел за «Ессентуками», семнадцатый номер. Прохожу мимо ее стола, а мамы нет. Отлучилась на минуту. И говорю ей: «Вы даже не думайте, что я хочу с вами познакомиться. Нет, нет и снова нет. Вам просто нужен человек, который будет вас смешить с утра до вечера, а еще лучше – с вечера до утра».

– А она?

Роман встал, спугнув кошку. Чтобы было удобнее показывать действие в лицах. Похлопал себя по плечу и изобразил удивление, сменяющееся радостью.

– А тут не она, а мама. Мама. Говорит: «Молодой человек, я в этом санатории восьмой раз, и я профессор филологии. И мне очень не нравится ваш язык, потому что вы говорите слишком быстро, а значит, скрываете ваши мысли».

Я его обожал. И его рассказы тоже. Даже забыл про чай, про арбуз. «Вот оно, настоящее искусство», – думал я.

– А дальше? Дальше-то что?

– У Леши есть удивительное качество, – сказал друг. – Он очень любит ходить по ресторанам. На халяву.

– У Леши? – не понял я.

– Леша, из налоговой. Ты его знаешь. Мы были с ним в Сочи. Я вернулся к нашему столику, говорю ему: брат, идем вечером в ресторан. Приглашаю я, но на тебе мама. Любительница литературы.