Измена. Хроники предательства - Bloody Moon

Я не плачу. Даже не злюсь. Я просто сжалась до сморщенного изюма.

Иногда мне кажется, что если я исчезну — он не заметит.

А я жива. Но только внутри. Там, где ещё осталась я — та, которую он когда-то выбирал.

Интересно, он бы узнал меня, если бы встретил снова?

Если бы мы расстались.

Пожалел бы о содеянном?

* * *

Утро началось обычно. Кирилл торопился, стоя залпом выпил обжигающий кофе, на бегу что-то искал, ругался на себя, снова не мог найти ключи. И так — по кругу.

— Я возьму такси, — бросил через плечо муж. — У тебя карточка на проезд полная?

Я кивнула. Он поцеловал меня в висок — машинально, как целуют дверную ручку перед уходом — и вышел прочь из дома.

Спустя пятнадцать минут я заметила его телефон на кухонном столе.

«Ну конечно», — усмехнулась про себя. Кирилл всегда всё забывал, кроме себя. Склеротик. Даже самое важное. Меня. Детей.

Экран загорелся, как только я к нему подошла. Уведомление:

«Дающая пуся : скучаешь по моим губкам? А твой друг? Он тоже?»

Я медленно осела на табуретку и, откинув голову вверх, глядя в белый потолок, расплакалась.

Всё.

* * *

Мне даже не пришлось выяснять, кто была моя соперница. А я-то уже целую кампанию распланировала. Дура! Сама судьба раскрыла тайные желания моего святоши Кирилла.

Сначала — стикеры, ничего особенного: лёгкий флирт. Но то были пестики, пыльца с опыленного цветка, который Кирилл уже как восемь месяцев со страстью дикого мустанга опылял! Дикпики, сисяндры — это ещё прелюдия…

Как бы мне хотелось, чтобы это были мультяшки эротического формата, но нет. Скользкие языки, объятия, поцелуи. Макросъёмка, мать вашу! Кирилл, ты-то куда в молодёжную тематику полез? Тюфяк! Нет — скуфф. Скуфф, нашедший свою альтушку!

Целая фотогалерея извращенства! Женская грудь. Потом — между ног. Без лица. Но с красным, мать вашу, маникюром. Я помнила, как он рассказывал, что любит красный на ногтях, но смеясь отмахивалась, говоря, что наращивание ногтей до сумасшедших размеров — это не моё. Вот почему просил — любит вульгарщину. Молодец, муженек!

Я нажала на голосовое.

— …малыш, я до сих пор чувствую твой вкус, ты был такой жадный. Твоя жена, наверное, даже не подозревает, какой ты на самом деле. Она не сможет так. Я хочу, чтобы ты снова взял меня. Ты скоро? Я жду тебя сегодня. Голая и… мокрая.

Тишина. Только тиканье настенных часов и слабый шум воды в батарее.

Я не плакала. Даже не злилась. Просто смотрела в точку, как будто всё это уже было.

Внутри — как будто щелкнул выключатель. Свет погас.

Как будто я знала всегда. Просто не хотела верить в очевидное. Каждая женщина знает. Чувствует. Просто какое-то время делает вид, что не чувствует.

Я аккуратно положила телефон на место, как будто это что-то живое, что может укусить, разорвав в итоге тебя в клочья.

Пошла в ванную. Включила свет. Посмотрела на себя в зеркало. Пять секунд. Десять. Двадцать. Кто эта женщина передо мной?

Уставшие глаза. Кожа тусклая. Волосы растрепанные. На губах — сухие трещинки. Лицо — будто чужое. Я провела пальцами по щеке, по подбородку. Проверила, я ли это в действительности. Как Кирилл меня видел в эти месяцы, что был с ней, и… Мы же тоже спали вместе в это время. Он сравнивал нас двоих?!

Меня чуть не стошнило от этой мысли. Дурно стало.

— Не узнаю, — сказала вслух. Голос прозвучал хрипло, как будто сказала это не я, а кто-то за моей спиной.

И только потом — медленно, как будто в другой жизни — я села на край ванны и просто сидела.

Слишком пусто в душе, чтобы рыдать. Слишком поздно, чтобы удивляться хоть чему-то в этой жизни.

* * *

Вместо истерики — тишина. Не глухая, не вязкая, а другая — ясная, как будто кто-то выключил в голове сломанный радиоприемник, который много месяцев подряд шипел, фальшиво горланил хиты восьмидесятых и девяностых, звал, умолял, ругался, клялся, разбивал посуду в памяти.

Я просто однажды утром проснулась и… не заплакала. Не полезла в телефон, чтобы проверить, «а вдруг он написал». Не вспомнила, сколько дней прошло после того, как я выгнала Кирилла прочь из своей жизни. Хотя бы мысленно.

Просто пошла.

Бездумно бродила по городу без какой-либо цели. Её просто не было, а была дорога, тротуары, толпы людей и одиночество. Смотрела на витрины. Пахло весной и свежеиспеченным хлебом. Люди куда-то спешили, что-то обсуждали в кафе, целовались на остановках. Мир жил, как ни в чём не бывало. Без него. И — без меня. Пока я пряталась в ванной и шептала: «За что?»

Теперь — не шепчу. Просто дышу. Глубоко и ровно.

На четвертый день — сняла кольцо. Не со злостью. Не театрально. Просто — посмотрела на него и поняла: оно из чужой жизни. Пройденный этап. Как старая перчатка, которая давно порвалась, но всё ещё лежала в кармане. Бесполезная вещица, если перестал любить того, кто тебе его преподнёс, стоя на одном колене.

Я зашла в магазин и купила красную помаду. Ту самую, от которой он с ума сходил, вбиваясь в свою нынешнюю любовь всей жизни. Я накрасила губы прямо на кассе, хотела ощутить, как мужчины реагируют на красный. Наверное, как торос. Бык. Стуча копытом о мостовую. Из зеркала на меня взглянуло чужое, преображенное лицо. Нахальное. Живое. Своё?

— Животворящий оттенок… — тихо пробормотала я.

На кухне, грея кофе, вдруг поймала себя на том, что смотрю в окно — и не думаю о кастрюлях, о том, что надо в магазин, о мизерных, но таких колючих обидах. Просто смотрю, а там за окном — небо. Чистое, голубое. С облаками-пёрышками. Его я тоже не замечала раньше. Всё время — потолок.

Сын, завязывая шнурки, вдруг сказал:

— Мам, а ты как будто… красивее стала.

Я усмехнулась, растрепала ему волосы и подумала: «А может, я просто — ожила?»

Вечером позвонила Ане. Та слушала молча, пока я рассказывала о приключениях игривого барана: как не плакала, как сняла кольцо, как гуляла по городу, как купила тот же оттенок помады.

Аня сказала негромко:

— Ты хочешь ему отомстить?

Я замолчала,