Измена. Хроники предательства - Bloody Moon

* * *

Я смотрела их пируэты практически каждую ночь. Не моргая, не отрываясь. Мне казалось — если отвернусь хоть на секунду, предательство исчезнет, рассосётся, окажется дурным сном. Но нет. Оно становилось рутиной. Их рутиной. И моей. Отчасти.

Мой Владик — теперь не «мой». Он каждый день приходил домой, переодевался в свободные, чистые рубашки «семидневки», те самые, что я когда-то ему дарила, но при мне он её ни разу не надел. Это тоже — ещё одно маленькое предательство. Он старается для неё. А значит, там больше, чем плоть и кровь.

Она появлялась размалёванной курицей, смеясь, подмигивая в камеру, будто знала об этом. Но уже наш Владик — олух, ни слухом, ни духом. Хотелось сказать громко в микрофон: тебе точно нужен идиот? Так забирай!

Мы стали «подругами» поневоле. Если учитывать мой сарказм, конечно. Иногда я ловила себя на мысли: она чувствует, что я смотрю? Что я здесь, по ту сторону экрана, в этом отеле, где ночи пахнут ковролином и глубокой тоской с кисловатым привкусом вина на губах, которое я потихоньку посасывала, смотря недетский фильмец?

Они занимались сексом. Часто. Громко. Влад говорил ей те же слова, что когда-то прошептал мне в ту ночь, когда предложил съехаться. Она смеялась, как будто уже жила моей жизнью.

Я видела, как иногда она обводит взглядом нашу квартиру, когда он выходит на перекур. Оценивает, насколько выгодный билет вытянула. Ну-ну. Давай, мечтай, деточка. Большая часть на мне — полетите фанерой. Оба.

Я записывала. Фразы. Копировала её интонацию.

Он любил, когда в конце она шептала: «Ты мой самый лучший. Бог секса».

— Сильно сказано… — произнесла я одними губами, так, что меня не услышали, и подняла бокал, изображая «тост солидарности».

Интересно, он заметит, если я скажу то же самое, прижавшись к его уху, и потом резко отстранюсь, глядя в глаза? Очень близко. Буквально в сантиметре. Я хочу, чтобы он понял. Осознал всё. Чтобы затряслись руки.

Хочу видеть лицо испуганной свиньи перед «забоем»!

Я перестала есть. Не потому что хотела, а потому что всё во мне свернулось. Как будто внутри меня сжался узел — тяжёлый, острый, колючий. Он мешал дышать, мешал проглатывать даже маленький кусочек мяса и картофельное пюре. Настолько я была истощена. По большей степени — от конской работы, которую каким-то чудом успевала делать. А вечер начинался с шоу.

Они бы мне ещё канкан в стиле «ню» станцевали. Владику яйца точно надо проветрить, а то — краснеющие бубны макаки. Не иначе.

Я стала тенью себя. Уставшей. Безгласной.

Но в этой тени родилась новая женщина — холодная, тихая и злая до безумия.

Стальная шпала, которую не согнуть даже атлету.

Месть — она не в крике. Не в истерике на камеру. Она — молчаливая стерва лет под сорок. Может, меньше. Зависит от возраста того, кому изменили.

В общем — нестабильная женщина. Или же, что реже — мужик-психопат. Но там свои особенности. С ними я тоже солидарна. Главное — до мокрухи не доводить. Вот и все правила рациональной мести.

Я запоминала её движения. Её привычку теребить волосы, как она их закручивает пальцем, когда лежит на его плече.

Запомнила, что он любит, когда ему проводят ногтями по спине — не сильно, чуть-чуть, по касательной. Но так, чтобы оставался чуть заметный след. Без царапин. Запомнила, как она заходит в комнату, смеётся — как будто нечаянно, а он смотрит на неё, как когда-то смотрел на меня.

Он забудет её в ночь мести — я заставлю.

А меня он запомнит навсегда. План срастался воедино, как кость после перелома. Сначала — больно, потом — привычно. Я готовилась. Методично. Будто собиралась на приём к нотариусу, а не… «убивать» нашу семью. Не буквально. Я не убийца. Но он должен умереть — хоть чуть-чуть — внутри.

В ту ночь. Когда я приеду. Когда дверь откроется. Когда мы встретимся взглядами. Вот тогда он поймёт, что всё виделось, всё зналось, всё фиксировалось. Я хочу увидеть страх. Не слёзы. Не мольбу. Страх. Чистый. Первобытный.

Потому что:

«Он запомнит НАШУ ночь на всю жизнь. Потому что она будет последней с ним.»

* * *

Влад зашёл в спальню — их спальню. Нет. Нашу. С нашими стенами, нашими простынями, нашими фотографиями в белых рамочках на тумбочке.

И она вышла из душа. В моём халате!

«Сжечь ВСЁ!» — кричала я изнутри. Всё, к чему прикасались их тела.

Но после… Я узнала: он оставался у неё, но иногда приводил и к нам. Дом — не храм. Дом — проходной двор.

Они лежали на моём шёлковом белье. Смеялись. Влад — расслабленный, довольный, в том самом состоянии, когда он считает, что всё хорошо. И вот он склоняется к ней. Лоб в лоб. Гладит её волосы, убирает за ухо. Тот самый жест, который он применял ко мне в моменты «послесловия».

Целует эту фифу. Долго. С нажимом, страстно, а рука скользит от её плеча к груди, талии и… забираясь под резинку, он начинает играться. Жёстко.

Стон девки чуть не оглушил меня. Хотелось орать: хватит. А та — намеренно стонала всё громче, выгибаясь навстречу. Он нашёптывал ей те же пошлости, что и мне в постели.

— Сука, ты хоть пластинку смени…

Тихо. Камера чуть фонит, но я различаю.

«Ната…»

Меня обдало. Имя. Моё имя. Он произнёс моё имя, целуя её.

Я не закричала — я задыхалась. Сначала физически, потом — внутренне. Как будто во мне ещё билось дополнительное сердце, которое могло дать шанс. Он и его потерял.

Меня затрясло. Я разомкнула губы, будто хотела что-то сказать, но выдохнула только воздух. Пустой, ледяной.

Руки дрожали, пальцы соскальзывали с тачпада, и ноутбук чуть не упал. Я прижала его к себе. Как будто это он — мой последний близкий. Он, этот экран, который показывал мне жестокую правду. Моё доказательство. Мою боль.

Я не знаю, сколько сидела так — может, час, может, минуту. Они там — в постели. А я — здесь. Раздетая до костей.

И вдруг — всё оборвалось. Во мне. Что-то умерло. Не чувство. Не любовь.

Доверие к людям. Что-то большое и светлое. Я больше не его жена.

Не женщина, которую предали. Не та, что ждёт ответа, мольбы, покаяния. Я — свидетель. И судья.

Я растёрла щеки ладонями, не заметив, что они мокрые. Встала. Оделась. Холодно. Спокойно. Как на допрос.

Снаружи — ночь. Внутри —