Тираны России и СССР - Эдвард Радзинский

Но вернемся в вагон, где продолжается беседа, записанная Чихачевым. Сначала пришедшие разговаривают с Распутиным насмешливо, как баре с подвыпившим мужиком.

— Ты, может быть, хочешь еще выпить?

— Да разве здесь есть вино?

Не забудем — в России действует «сухой закон». Однако «Хотимские везли из Крыма несколько бутылок красного вина. Откупорили одну, спросили у проводника стаканы, и у Распутина развязался язык… На все вопросы Распутин отвечал охотно, разговор вел непринужденно, нередко даже с увлечением, будто находился в обществе старых знакомых. Он производил впечатление совершенно непосредственного человека, говорившего то, что он думает. На некоторые вопросы он отвечал, что в них ничего не понимает. Ни ханжества, ни рисовки, ни стремления казаться умнее и лучше, чем на самом деле… Он часто уснащал свою речь словами вроде „понимаешь“, часто употреблял нецензурные ругательные слова, жестикулировал, потирал руки, ковырял в носу».

Наконец его попутчики перешли к самым волнующим тогда русского обывателя темам. «О царе и царице Распутин говорил неохотно, но… сказал: „Он прост, но за простоту ему Бог дает. Никто Константинополя не взял, а он, может, и возьмет“… И еще он сказал: „Уговаривают все царя быть Верховным главнокомандующим. Государю хотелось, а я все против говорил. Разве может царь командовать? С него ж за всякого убитого спросят… А царю хотелось. Он даже побелел, когда я стал говорить напротив“».

Поразительное замечание! Значит уже тогда, в начале 1915 года, «царю хотелось» быть Верховным главнокомандующим? Но умный мужик понял, что нельзя…

Этот рассказ Распутина удивительно дополняет запись в дневнике великого князя Николая Михайловича, сделанная в самом начале войны: «29 августа 1914… Очевидно выбор Николая Николаевича Верховным главнокомандующим признается уже неудачным, а самому (царю. — Э. Р.) взять бразды сложного управления армиями признается еще несвоевременным. Вот когда побьют, да мы отступим — тогда можно будет попробовать! Едва ли я очень далек от истины! Поживем — увидим…»

И мужик, и великий князь окажутся правы. Но ясно, что Распутин уже тогда понимал: дни его врага Николая Николаевича сочтены. Царь хотел встать на его место.

А пришедшие продолжают жадно расспрашивать мужика о «царях»… «Распутин очень одобрял, что царица ухаживает за ранеными: „Она по крайней мере узнает, как народ страдает“… На вопрос, не царица ли подарила ему эту великолепную шубу, он ответил: „Нет, поклонница подарила, Решетникова, а царица подарила другую, похуже, которую я теперь не ношу“».

Опять Решетникова… Видимо, она очень богата, если ее шуба была получше царского подарка и поразила даже этих господ…

После «царей» перешли к другой волнующей теме: «Распутин не скрывал, что он любит женщин. Говорил, что они хорошие, только все обманывают. К придворным женщинам и аристократкам относился с презрением… „Дуры! Сами ко мне лезут. Пришла ко мне, просит благодати. Говорила бы прямо, что ей нужно…“ На вопрос, почему он пользуется таким успехом у женщин — уж не гипнотизирует ли он их, Распутин с досадой отвечал: „Самый я простой человек, никаким гипнотизмом не занимаюсь и не понимаю, что это значит“».

И наконец, третий волнующий вопрос: «О войне Распутин говорил неохотно… (Еще нельзя выступать против войны, еще все в угаре близкой победы. — Э. Р.) Он ссылался на то, что воевать вообще не следует. На вопрос, когда кончится война, высказал такую мысль: „Вот возьмут Константинополь, тогда всему крышка“, или отделывался общей фразой: „Воевать люди вообще перестанут, когда мальчишки драться перестанут“».