Кисть Аида - Селира Вэль

— Мама зовет! Будем рисовать! Меня!

Я усмехнулся. Рисовать. Конечно. После всего, что мы прошли, Вера сказала: «Хватит с меня темных рун и боди-арта для мафии». И открыла детскую студию аквагрима. Теперь она рисует бабочек на щеках, динозавров на лбах и тигриные полоски на носах. Счастлива ли она? Я думаю, да. Надеюсь. Каждый день я делаю все, чтобы она была счастлива.

Я спустился в гостиную и замер в дверях.

Вера сидела на полу, скрестив ноги. Вокруг нее — баночки с красками, кисти, трафареты. Артем уже устроился у нее на коленях и подставил щеку. На его лице расцветал оранжевый тигр. Она работала так же сосредоточенно, как тогда — в алтарной комнате, при свечах, с дрожащими пальцами. Только теперь ее глаза сияли. И рука не дрожала.

— Эй, — она подняла голову и улыбнулась. — Присоединяйся.

— Я не ребенок.

— Зато я хочу нарисовать на тебе кое-что.

Я подошел и сел напротив нее. Артем сполз с ее колен и убежал к игрушкам. Вера обмакнула кисть в золотую краску и прикоснулась к моей левой груди — туда, где когда-то была седьмая руна. Тогда — бордовая, почти черная. Сейчас — выцветшая, едва заметная, как старый шрам.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Обновляю.

Ее кисть скользнула по моей коже, и я почувствовал то же, что чувствовал тогда — электричество, тепло, принадлежность. Она рисовала не руну. Она рисовала солнце. Маленькое золотое солнце с лучами, расходящимися в стороны.

— Символ новой жизни, — сказала она. — Ты не против?

— Я не против. Но у меня есть условие.

— Какое?

Я взял ее за подбородок и поцеловал. Долго. Глубоко. Так, что Артем захихикал где-то в углу, а кисть выпала из ее пальцев.

— Какое условие? — выдохнула она, отрываясь от моих губ.

— Ты нарисуешь такое же солнце себе. И мы больше никогда не будем рисовать руны. Никакой магии. Никаких ритуалов. Только искусство.

— Согласна.

Она взяла другую кисть и протянула мне.

— Рисуй.

— Я не умею.

— Я научу.

Я взял кисть и обмакнул в золотую краску. Она откинула волосы и подставила левую сторону груди — туда, где билось сердце. Моя рука дрогнула, но она положила свою ладонь поверх моей и повела ее.

Линия за линией. Мы рисовали вместе. Солнце.

Когда рисунок был готов, я отложил кисть и прижал ее к себе. Она обняла меня в ответ и уткнулась носом в шею.

— Знаешь, о чем я думаю? — прошептала она.

— О чем?

— О том дне. Когда ты стоял в дверях алтарной и сказал: «Ты моя». Я ненавидела тебя тогда. И хотела тебя. И не знала, что из этого сильнее.

— А теперь?

— Теперь я знаю, — она отстранилась и посмотрела мне в глаза. — Ты — мой. И я — твоя. Не по контракту. Не по рунам. Не по принуждению. По любви.

Я поцеловал ее снова. Сзади послышался топот маленьких ног и требовательное:

— А меня? Меня целовать!

Вера засмеялась, и я подхватил сына на руки. Мы стояли втроем посреди гостиной — в краске, в лучах зимнего солнца, с золотыми рисунками на коже.

Я, Марк Аид, человек, который когда-то думал, что неуязвимость — это отсутствие чувств. Теперь я знаю правду.

Неуязвимость — это когда ты держишь в руках целый мир. Свою женщину. Своего сына. Свою жизнь.

И я больше никогда не отпущу их.

КОНЕЦ