Опыты для будущего: дневниковые записи, статьи, письма и воспоминания - Александр Михайлович Родченко

А.М. Родченко. Танец. 1915. Работа была показана на выставке «Магазин» в Москве в марте 1916

И действительно, через некоторое время пришел ко мне В.Е. Татлин, посмотрел работы, одобрил и сказал:

– У нас организована выставочная группа, в которую входят художники: В. Татлин, Л. Попова[37], Н. Удальцова[38], А. Экстер[39], В. Пестель[40], И. Клюн[41], Л. Бруни[42], К. Малевич и, значит, Родченко. Деньги на выставку все внесли, но так как у Вас их, наверно, нет, то Вы будете своим трудом отрабатывать, как и я. Я являюсь организатором и устроителем, а Вы моим помощником, и к тому же Вы будете продавать билеты… Согласны?

– Конечно, – ответил я.

И вот сняли на месяц пустующий магазин на Петровке, д. 17, и стали развешивать вещи[43].

Магазин состоял из двух помещений: одно большое, а другое, в глубине, маленькое.

В первом повесили контррельефы Татлина, Попову, Экстер, Удальцову, Бруни, Клюна и Малевича.

В дальней – М. Васильеву[44], меня, Пестель и позже прибавили молодого Остецкого.

Началось мое первое выступление в Москве. Я выставил беспредметную композицию 150 см ×100, «Две фигуры», несколько маленьких и беспредметную графику[45].

Татлин, как я уже говорил, выставил контррельефы и немного живописи. Удальцова – кубистические вещи. Попова, Клюн, Малевич, Пестель – так же.

А Бруни выставил разбитую бочку из-под цемента и стекло, пробитое пулей. Что особенно вызвало возмущение публики.

Публики в будни было очень мало. Публика была разная. Больше случайная, которая смеялась, а также возмущалась.

Я объяснял вещи, сам мало понимая в кубизме, который мне не совсем был понятен.

Некоторые приходили, первый раз видя такие произведения, но не смеялись, а старались понять и ходили по нескольку раз, слушая мои объяснения и, поняв, страшно благодарили и делались поклонниками.

Трудно было объяснить только те вещи и тех авторов, которые были не талантливы, а являлись эпигонами футуристов. Хотя на выставке собственно футуристов не было. Был кубизм и абстракционизм.

На вернисаж пришел Малевич и устроил почему-то скандал Татлину. Я тогда толком не понял, что было, но только он снял свои вещи с выставки.

Малевича вещи мне нравились больше других, кроме, конечно, Татлина. Они были свежи, своеобразны и не похожи на Пикассо. Но сам Малевич не нравился. Он был весь какой-то квадратный, с бегающими неприятными глазами, не искренний, самовлюбленный, туповато односторонний. Подошел ко мне и сказал:

– Вы здесь единственный, но знаете ли, что Вы делаете? – Я ответил: «Не знаю!..»

– Знаете, что всё, что они делают старо и подражательно. Всё это уже кончено. Идет новое, наше русское. И я делаю его, приходите ко мне, а у Вас интуитивно оно уже есть, оно носится в воздухе! – И дал адрес. Я часто ходил к Татлину и очень его уважал и считал тогда, как и теперь, за талантливого мастера, а потому рассказал ему всё про Малевича.

Он ответил: «Не ходите к нему!»

И я не пошел.

Владимир Евграфович жил на Старо-Басманной, на 8-м или 9-м этаже в доме железнодорожной организации. На чердаке устроил мастерскую, отеплил. Мастерская была любопытная, сделанная из фанерных щитов. Жил он один и, как у бывшего матроса, было всюду всё прибрано и чисто. Он тогда работал над постановкой оперы Вагнера «Летучий голландец». Работал без заказа, просто для себя. Я думаю, что с тех пор прошло 30 лет, он и сейчас, вероятно, работает над ней. Это были костюмы и детали архитектурные к декорациям, я тогда поразился их количеству и вариантам одной и той же детали крепления потолка в комнате. Всё это изучалось им с тщательным вниманием и огромным художественным вкусом.

Это настоящий русский художник, который, хотя и любит славу, но… ждет… и может ждать. И я уверен, что она еще придет к нему. Только настоящие русские художники могут так работать, годами, не пользуясь принадлежащим им успехом и с большим трудолюбием и простым чистым вкусом работать на неизвестное будущее вплоть до смерти.

В мастерской стоял верстак и тиски, и все столярные и слесарные принадлежности.

Я заходил часто, и мы много беседовали. У Татлина на всё был особый свой взгляд, и от всех он хотел мастерства и искусства. Он любил простых людей, мастеров своего дела.

Он любил всё простое, но добротное и крепкое.

Он носил матросскую фланельку, матросские брюки, а также простые английские военные ботинки, подбитые железом, шерстяные фуфайки и носки. Ботинки он тщательно смазывал гусиным салом.

Я от него учился всему: отношению к профессии, к вещам, к материалу, к продовольствию и всей жизни, и это оставило след на всю жизнь

Он был только подозрителен ко всем, и всё ему казалось, что ему хотят зла и его предают. И его враги, вроде Малевича, к нему засылают кого-нибудь, чтобы выведать его творческие замыслы. Поэтому он постепенно раскрывал себя передо мной, будучи постоянно настороже.

Но напрасно. Я к нему относился с полной преданностью и даже сейчас, хотя вот уже несколько лет мы не встречаемся, я отношусь к нему так, что он, может быть, когда-нибудь пожалеет о своей подозрительности и потерянной настоящей дружбе. Но я, воспитанный им, так же, как и он, подозрителен и немного эгоистичен и из-за этого не делаю шагов с ним вновь подружиться. Хотя я и обязан сделать это первым. Но он посеял во мне то, что я этого не делаю, зная, что это непоправимо. Из всех современных художников, которых я встречал, нет равного ему.

Из других участников ко мне очень тепло отнеслась А. Экстер, которая была старше всех и уже имела имя, так как работала в Камерном театре. Она пробовала меня устроить тоже в Камерный, для чего познакомила с Таировым, но дальше этого дело не пошло. Она звала меня в гости, и как-то вечером я пришел, пили водку, и у нее сидел Тугендхольд[46].

В. Пестель, поклонница Татлина, была очень говорлива и маловесна, как по своей натуре, так и по живописи.

Попова, одна из богатых, относилась к нам свысока и пренебрежительно, так как считала нас неподходящей компанией и сословием, с которым ей не по дороге.

Но позднее, в революцию, она очень изменилась и стала настоящим товарищем, но об этом позже.

Со мной она почти не разговаривала и бывала редко, оставляя на выставке запах дорогих духов и след красивых нарядов в воздухе.

Удальцова приходила