Улыбка мертвеца - Тим Волков

— Теперь, — сказал он вслух, и голос его дрожал, — теперь поговорим, голубчик. Когда очухаешься.

* * *

В кабинете Копылова было тесно от людей и духоты. Печка накалилась докрасна, и воздух стал тяжелым, спертым. Иван Павлович сидел на стуле у стены, Березин — рядом, бледный, с каменным лицом. Напротив, за массивным дубовым столом, восседал сам Степан Ильич Копылов, заведующий уездным отделом управления. Он смотрел на связанного мужика, которого двое понятых втолкнули в комнату минут десять назад, с выражением сытого, уверенного в себе хищника.

Мужик стоял посреди кабинета, понурый, руки связаны за спиной, голова опущена. Мокрый, грязный, в разорванном армяке. Ссадина на виске запеклась, кровь смешалась с грязью и засохла бурыми потеками. Здоровяк молчал.

— Ну, — Копылов откинулся на спинку стула, пожевал папиросу, зажатую в углу рта. — Рассказывай, кто таков.

Молчание. Копылов вынул папиросу, щелчком сбил пепел.

— Имя, — раздельно повторил он. — Откуда. Что делал в доме Замятина.

Мужик поднял голову. Глаза маленькие, глубоко посаженные, смотрели исподлобья, тяжело. Губы сжаты.

— Тихон, — выдавил он наконец. Голос хриплый, словно наждаком протертый. — Тихон Рябой. С Осиновки я.

— Осиновка — это где? — Копылов глянул на Петрова, потом на Березина.

— За Волгой деревня, — нехотя ответил мужик. — Верст пятнадцать.

— И как ты, Тихон с Осиновки, оказался ночью в городе, в чужом доме? А?

Рябой промолчал. Копылов медленно поднялся, обошел стол, остановился в шаге от мужика. Невысокий, коренастый, он смотрел на связанного снизу вверх, но взгляд его был тяжелее, чем у того.

— Я тебя спрашиваю, — голос его стал тихим, почти ласковым. — Зачем ты полез в дом Замятина? Кто тебя послал?

Рябой дернул плечом, отступил на полшага, но понятые сзади подтолкнули его обратно.

— Сказано же — никого не убивал, — проговорил он глухо. — Не убивал я. Только припугнуть велели.

— Кто велел?

Молчание. Копылов выждал секунду, потом его рука взметнулась и обрушилась на стол с такой силой, что чернильница подпрыгнула и опрокинулась, залив зеленым сукно.

— Я тебя, падла, в подвал спущу! — рявкнул он, и голос его разнесся по комнате, заставив вздрогнуть даже понятых. — Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, что с тобой сделают, если не скажешь?

Рябой сгорбился, будто от удара. Втянул голову в плечи. Помолчал, тяжело дыша.

— Баба одна, — выдохнул он наконец. — Нанимала.

— Какая баба? — Копылов остыл так же мгновенно, как и вскипел. Сел на край стола, закурил новую папиросу от окурка старой.

— Не знаю. В платке была. Лица не видел. — Рябой говорил медленно, будто, выталкивая из себя каждое слово. — Деньги дала. Сказала — за доктором московским последи. А сегодня велела в дом зайти.

— Зачем?

Здоровяк не ответил, нов сем вдруг стало понятно зачем — убить доктора.

— И ты полез? — Копылов усмехнулся. — Среди ночи, в чужой дом, который полиция опечатала?

Рябой молчал, глядя в пол. Пальцы его, толстые, узловатые, с черными ногтями, шевелились за спиной, перебирали веревку.

— А доктора московского зачем убить хотел? — Копылов кивнул на Петрова. — Ради денег?

Рябой резко поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то — страх? удивление?

— Не хотел я его убивать.

Он замолчал, и в тишине кабинета было слышно только, как он тяжело, со свистом дышит.

— Не хотел он! — передразнил его Копылов. — Знаем мы таких! По этапу пойдешь. За все девять трупов, которые ты тут шилом проткнул! К стенке тебя поставят, и всех делов! Пулю в лоб.

— Чего? — вытянулся в лице здоровяк.

— Того! Пиши повинную. Может на пожизненное удастся скосить.

— Да не я это!

— Молчать!

Иван Павлович слушал и смотрел на эти руки. Огромные, в мозолях, в трещинах, с въевшейся чернотой, которую не отмыть. Руки пахаря. Руки, которые держали соху и топор, но никогда — скальпель. Таким не сделать тот тонкий, ювелирный укол в основание черепа. Таким топором только дрова рубить.

Он перевел взгляд на Березина. Тот сидел не шелохнувшись, белый как полотно, и смотрел на мужика так, будто видел его впервые.

— Ты тут комедию не ломай, — произнес Копылов, подкуривая новую сигарету. — Убивал, ирод. Еще как убивал.

Рябой замотал головой. Резко, отчаянно.

— Никого я не убивал. Я телят резал, а людей — нет. Никогда. Она велела только припугнуть, а я испугался, я…

Он всхлипнул, и это было так неожиданно, так по-детски беспомощно, что Иван Павлович почувствовал невольную жалость.

— И в самом деле не убивал он, — сказал Иван Павлович тихо, так, чтобы слышал только Копылов. — Не мог убивать.

Копылов обернулся, удивленно поднял бровь.

— Это почему же?

— Посмотрите на его руки. — Петров кивнул. — Такими руками нельзя сделать точный укол тонкой иглой в основание черепа. И в миндалевидное тело — тоже. Это работа хирурга. Ювелира. А не пахаря.

Копылов посмотрел на руки мужика, помолчал. Потом усмехнулся.

— А может, он с подельником? Один режет, другой караулит?

— Нет. — Иван Павлович покачал головой. — Слишком разный почерк. И потом, если он наемник, то зачем ему убивать всех остальных? Кто ему платил за девять трупов? Та же баба в платке? Слишком сложно.

Он встал, подошел к мужику, заглянул ему в глаза.

— Кто тебя нанял? Что за баба в платке. Но ты должен ее знать. Ты с ней встречался. Говорил. Деньги брал. Кто она?

Рябой смотрел на него, и в глазах его была такая тоска, такая безнадежность, что Ивану Павловичу стало не по себе.

— Не скажу, — прошептал мужик. — Убьет она меня.

Копылов выругался, подошел, занес руку, но Иван Павлович перехватил его.

— Не надо, — сказал он тихо. — Бесполезно. Он боится. Сильнее, чем нас. И, кажется, не зря.

Он вернулся на место, сел. В голове его стремительно выстраивалась картина. Наемник. Грубая, нехитрая работа — слежка, запугивание, возможно, даже убийство, но не то, ювелирное. Другая рука делала те девять уколов. Рука, знающая анатомию. Рука, которой можно доверить скальпель. Женская рука. Уже что-то. А этот — просто пешка. Расходный материал.

— Что будем делать, Иван Павлович? — тихо спросил Березин. Он все еще был бледен, но в глазах появилась какая-то странная решимость.

— Будем искать