Ловкач - Ник Перумов

И действительно: Савву скрутило, он согнулся пополам, и из горла его вырвалась тёмная слизь с фиолетовыми прожилками. Она брызнула в подставленный таз, и Гвоздь даже отшатнулся, увидев, как слизь дымилась на медном дне.

— Вон оно, — сказала бабка удовлетворённо. — Силушка чужая, ворс проклятый. Вон пошёл.

Савва откинулся назад, тяжело дыша, но глаза его уже не казались такими чужими и мутными, как у старой куклы, а щеки — такими мёртвыми.

Гвоздь в это время поднёс ведро воды и вылил в таз; вода зашипела, как от раскалённого железа.

— Вот так они и исчезают, — глухо проговорил он, будто продолжил с того же места, где замолчал сколько-то бесконечных минут назад. — А твой малой пока остался.

Савва откинулся на лавке, дыхание его стало тише, щеки окрасились лёгким румянцем. Я перевёл дух — неужто и впрямь миновало?

Я поднял голову и встретился взглядом с Верой Филипповной. Старуха не улыбалась, но в её глазах мелькнуло что-то вроде облегчения.

— Выживет, — сказала она наконец. — Но слаб будет ещё долго. Не вздумай таскать его в свои загогулины, Ловкач. Иначе потом даже я не помогу.

Я кивнул.

— Должен был рискнуть. Он мой.

— Твой… — повторила она и хмыкнула. — Смотри, не забудь цену.

Глава 14

Лекарка и тайны

— О цене поговорим, когда малой поправится, — отрезал я.

— Поговорим, поговорим… — баба Вера на меня не смотрела, щупала Саввину грудь, надавливала то здесь, то там. Что-то ей там явно не нравилось.

— Так какого ж нечистого духа ты к Узлу попёрся, а, Ловкач? Ещё и с постреленком этим. Спрашивала уже, да ты не ответил, побрезговал, видать. Будто не ведаешь, что и княжья стража там стоит, и ухорезы Голицына Аркашки, чтоб его приподняло да шлёпнуло, в тех местах шарят. Не говоря уж про охранку. О них ты тоже забыл? — сердито выговаривала она мне, не переставая при этом пальпировать, как сказали бы доктора, грудь, живот и рёбра Саввы.

Второй раз поминают при мне этого Голицына. Тут память первичного Ловкача не подвела, подсказала — мол, младший отпрыск княжеского рода, старинного, но не из Рюриковичей, не из природных князей; из над-клана Гедиминовичей. Слыл этот Аркадий изрядным повесой, богатым бездельником и шалопаем, правда, занимался и другими, куда менее известными вещами.

Немного подумав, я решил ничего про «Детский хор» и их Профессора не рассказывать. Не бабкино это дело. Не надо ей этого знать. А вот про охранку — это было уже интереснее.

— Ты же знаешь, баба Вера, я человек рисковый. А малого учить надо. Не за партами, а в настоящем деле.

— Вот и доучился, — продолжала ворчать бабка. — Доволен теперь?

— Нет, — сказал я сухо. — Потому к тебе и пришёл. Но кто Узлов боится, тот и через границу не ходит. У того и силы нет. И ничего нет.

— А кто помрёт, у того совсем ничего не будет! — гаркнула вдруг бабка. — Гроб да саван, шесть досок!..

— Восемь, — злорадно поправил я. — Восемь досок. В головах и в ногах забыла.

— Тьфу на тебя, Ловкач!.. Нашёл время!.. — она фыркнула, продолжая ощупывать Савву.

Она ощупывала, а я напряжённо размышлял.

«Детский хор». Группа, с которой, по словам Сергия Леонтьевича, был как-то связан исходный Ловкач. А «профессор»? Уж не тот ли главарь с бородкой, ухоженный да гладкий, с правильной речью, и впрямь университетскому профессору впору? Что там ещё было о приключениях Ловкача на Петербургской стороне, с исчезновением сигнатуры?..

Исчезновение сигнатуры…

Кажется, именно в тот момент я и появился в сём мире.

Но за исходным Ловкачом явно следили. Или не за ним, но за какими-то проявлениями Астрала — и погнались за ним.

Так или иначе, с этими «хористами», чувствовал я, мне ещё предстоит переведаться. Но пока…

Тут Савва вновь задрожал, его затрясло, будто лихорадка вернулась с тройной силой. Он, только что лежавший спокойно, будто в здоровом сне, теперь заскрёб ногтями по лавке, глаза закатились, из горла вырвался сип.

— Ах ты, бисова душа… — скрипнула зубами целительница. — Корешок где-то остался, глубоко вцепился… Метка, она таких, как Сапожок, любит… которые ещё силу свою не осознали.

И тут права бабка.

— Что теперь? Чем можно помочь?

Она поджала губы, ответила нехотя:

— Говорю ж, корешок там, глубоко, жилу в нутро пустил. Придётся… хоть и не по душе мне это… Марью-искусницу звать надо.

Я нахмурился.

— Кто ещё такая?

Бабка недовольно дернула плечом.

— Молодая деваха. В травах не смыслит, в отварах не разумеет. Но когда метка успела корни пустить… тут уж она разбирается. Видит, где сидит зацепка. Найдёт — а уж я выжгу. Ты б ещё больше малого вкруг Узла-то того проклятущего водил…

Я пропустил её укол мимо ушей:

— Значит, надо звать эту твою Марью. А пойдёт она к нам сюда, в такое время-то? Спить ведь небось, десятый сон видит?

Баба Вера по-прежнему хмурилась.

— Спать-то спит. Да только, кому по-настоящему нужно, всегда её добудиться сможет.

Я сжал кулаки.

— Значит, пусть Марья-искусница будет. Только смотри, баба Вера, если Сапожок того…

— Тс-с! — обрезала она, подняв палец. — Угрозами твоими мне дитё не вытащить. Тихо будь, Ловкач. И без того силы на волоске.

Савва меж тем стонал, губы совсем посинели. Ему явно становилось хуже.

— Гвоздь! — резко крикнула Вера Филипповна, и верзила мигом вскочил на ноги.

— Ступай за Марьей-искусницей. Живо.

Тот лишь кивнул и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Я прищурился.

— Вижу, тебе эта Марья не по душе. Отчего ж? Только ль оттого, что трав не знает?

Вера Филипповна только скривилась..

— Потому что путей старых, наших путей не знает и не любит. Нос задирает, а в травах понимает не больше, чем кошка в молитве, — цедила старуха слова сквозь зубы, словно что-то кислое жевала. — И вообще, взялась невесть