Ловкач - Ник Перумов

Она застыла, чуть склонив голову набок, и взгляд её был таким острым, что мне чудилось — она видит не кожу, не плоть, а внутренности Саввы, жилы и кости, охваченные фиолетовым огнём. Снова протянула руку над Саввой — теперь пальцы не были так расслаблены, а чуть подрагивали, будто прощупывая некую ткань, невидимую материю. А потом положила ладонь прямо Савве на живот.

Я кинул взгляд на бабу Веру — та только зубы сжала и ничего не говорила. Ладно же.

— Сейчас точнее скажу, — молвила она ровно; ладонь её медленно ползла по Саввиной коже. — Правее… выше… нет, левее… ага! Тут! — палец вдавился в бок мальчишки, под нижнее ребро. — Именно здесь, баба Вера. Где руку держу. Если просто травами травить — расползётся. Ты выжигать собиралась — выжигай, пока я его держу, корень этот!

Голос её теперь казался не просто ледяным, он обрёл удивительный чистый звон.

— Не учи учёную, — буркнула Вера Филипповна, уже ставя на жаровню железную плошку. Вновь бросала в неё пучки сухих трав, всыпала тёмные порошки из скляниц с притёртыми пробками, бормоча сквозь зубы:

— Полынь горькая — чтоб сердце стянуло, не разорвалось…

— Змиево семя — огнём корень прижечь.

— Красавки-бешаницы корень — чтобы тьму на свет вытолкнуть.

— Вороний глаз — корень тот ухватить.

— Болиголов в малости — чтоб хворь замерла и дыханье себе ж перебила.

Достала из отдельной склянки порошок — странный, белёсый, как пепел.

— Костяная мука, — пробормотала. — Из ребра утопленника. Пусть чужой корень задохнётся, как тот в воде.

Следом вытянула свёрток в чёрной тряпице. Внутри оказалась засохшая лапка летучей мыши.

— Летуча смерть, ночная стража… укажи дорогу изнутри.

Марья же молчала, только губы скривила с усмешкой, будто ей и знакомы были эти средства, и смешны одновременно. Молчала и держала палец там же, не отрывая ни на малейший миг.

Баба Вера не обращала внимания, продолжая добавлять новые ингредиенты:

— Воронец красный — яд и оберег в одном, чтоб корешок не расползся.

— Жгучий корень огневицы — прожечь жилы.

— Смола ладанника — запечатать после, чтоб следа не осталось.

Савва стонал и извивался, а я сжимал его за плечи, чувствуя, как под ладонями мальчишка горит, словно в огне.

— Терпи, малой, — прорычала баба Вера. — Терпи! Иначе сожрёт тебя корешок!..

Пахло так, что глаза заслезились, но травница не обращала внимания.

— Ты держи малого крепко, Ловкач, — приказала она. — Как дёрнется — не отпускай.

Савва весь дрожал, губы сделались как у покойника, дыхание прерывалось.

Марья же вдруг стянула правую перчатку, открытую ладонь опустила ему на грудь. Савва вскрикнул и выгнулся, словно она касалась его не тонкой белой ручкой, а раскалённым железом. Я дёрнулся оттолкнуть её руку, но она посмотрела на меня — спокойно, холодно.

— Не мешай. Я держу его с этой стороны. А ты держи с той.

Вера Филипповна, ещё крепче скрутив губы в узелок, кинула в разогретую плошку несколько угольков; над посудиной уже поднимался густой дым — горький, едкий. Вот упала туда ещё щепоть очередного порошка, и дым пошёл густо-фиолетовый, словно повторяя цвет заразы.

— Под нос ему, — велела бабка. — Пусть дышит!..

Гвоздь схватил горячую плошку кузнечными клещами, подставил Савве. Тот закашлялся, но дым втянул в себя. И тут Марья резко вдавила два пальца мальчишке в живот, в левое подреберье.

Савва закричал — так, что у меня сердце оборвалось. Изо рта его опять брызнула пена, густая, с тёмными прожилками. Она стекала по подбородку, капала на пол, и там, где касалась досок, шипела, оставляя тёмные подпалины.

— Держи! — рявкнула Вера. — Вот оно, вот! Ещё! Гвоздь! Таз лучше держи!.. Горит, нечисть проклятущая!..

Марья словно удерживала у Саввы под кожей что-то невидимое: пальцы её дрожали, по белым вискам проступил пот, отчего рыжие завитки у лица казались огнём ярким, но взгляд оставался холодным и сосредоточенным.

— Ещё немного… — прошипела она. — Вижу корень… Горит, да, баба Вера!.. Дожигай!..

Савва забился в конвульсиях, я почти прижимал его к стене.

Вера Филипповна вдруг сунула руку прямо в плошку, двумя пальцами, безо всяких щипцов, выхватила рдеющий уголёк, резко прижала Савве прямо там, куда указывала Марья. Савва завыл — а я у видел, как уголь проходит через кожу, погружаясь в тело, а вокруг него обвивается что-то вроде длинного, тонкого отвратительного червя гнусно-фиолетового цвета. Червь дымился, распадаясь пеплом; Савва судорожно дёрнулся, его словно схватила за шиворот незримая рука, крепко тряхнув. Изо рта его, вместе с пеной, вырвался плотный и крупный, с кулак, сгусток тёмной, лилово-чёрной слизи. Сгусток плюхнулся в таз, шипя и извиваясь, как живой.

Марья резко отдёрнула руку, но глаза её наблюдали всё так же холодно.

— Вот он, корешок; добивай теперь, баба Вера.

Вера Филипповна резко опрокинула тлеющую смесь смесь с углями из плошки прямо на сгусток слизи, обсыпав его всего. Раздался треск, будто стекло лопнуло, тварь взвизгнула — высоко, режуще и начала распадаться, дёргаясь в конвульсиях, пока не остался лишь тёмный след на медном дне таза.

В комнате воцарилась тишина. Только Савва дышал часто и прерывисто, но уже без хрипа. На щеки его понемногу возвращался цвет.

Я вытер пот со лба.

— Ну?..

Вера Филипповна устало опустилась на табурет, перекрестилась.

— Жить будет. Но не сразу оклемается. Сил уж больно много ушло.

Марья встала, выпрямилась, словно всё это её вовсе не касалось, и посмотрела на меня — в упор, без улыбки. Медленно натянула обратно правую перчатку.

— Благодарности не жду, мне империала достаточно. Моё дело было корень найти. Остальное — уже ваше.

Я подался ближе к Савве. Он лежал без сил, глаза полуприкрыты, но дыхание сделалось почти совсем ровным, хрипы исчезли. Лицо порозовело, с губ сошла жуткая синева.

— Жить будет, — повторила Вера Филипповна, наклонившись вперёд и тяжело опершись локтями на колени. — Но не радуйся