Дом на городской окраине - Карел Полачек

«Странно, — качает головой бухгалтер. — Вещи соблазняют и зачаровывают. Купишь — и уже видишь, что ошибся. Вещь тут же теряет цену. И ты должен найти дурака, который избавит тебя от джокера. Но надо непременно запрашивать меньше, чем заплатил сам. До сих пор я верил в товар и чтил его цену. Теперь вижу: нельзя верить и товару. Я думал, что приобрел вещь, а эта вещь приобрела меня. Я стал ее рабом. Теперь я должен ее обслуживать и кормить… И не смогу свободно дышать, пока от нее не избавлюсь…»

Когда бухгалтер дошел до своего дома, дверь внизу уже была отперта, а возле лавочки стояла повозка молочника. В подъезде он встретил бабу с газетами. Потом услышал доносившийся из квартиры грохот кофейной мельницы. Бухгалтер отпер дверь, протиснулся мимо мотоцикла и, ко всему готовый, ступил на кухню.

Прислуга, которая в этот момент подкладывала в плиту дрова, взглянула на хозяина, и на ее узком лице отразились упрек и изумление. Жена, еще в халате, доставала из буфета чашки.

Михелуп поздоровался подчеркнуто громко, пытаясь сделать вид, будто лишь на минутку выбегал по каким-то незначительным делам и только что вернулся.

Пани Михелупова ответила с вызывающим спокойствием и подчеркнутой вежливостью, точно приветствовала официального посетителя.

— Уф! — облегченно вздохнул бухгалтер. — Хорошенькую ночь я провел!

— Надо думать, — вежливо откликнулась супруга.

Бухгалтер посмотрел на нее с опаской. Но ее лицо оставалось непроницаемым.

— Ты даже не спросишь, где я был? — снова начал Михелуп.

— Зачем мне спрашивать? — тоненьким голоском пропела жена. — Ты хозяин, куда хочешь — туда идешь. Не будешь же ты держаться за мою юбку!

Хмурая физиономия прислуги выражало негодование. «Стыдно, стыдно, милостивый государь! — словно бы говорила она. — Разве так ведут себя воспитанные люди? На месте хозяйки я бы показала вам, где раки зимуют!»

— Похоже… — беспокойно бормотал бухгалтер, — как будто я… как будто ты думаешь, что я всю ночь развлекался, в то время как я…

— Ничего я не думаю, — резко оборвала жена, — я уже давно разучилась думать.

— Если хочешь знать, я продавал мотоцикл…

— Кто продает днем, кто ночью. Кому как нравится. Что тут удивительного?

— С тобой невозможно разговаривать, — огорчился Михелуп, — другая бы рта не закрывала, подняла бы крик!

— Я не другая, — спокойно возразила пани Михелупова и налила бухгалтеру кофе. — Не слишком крепко? — осведомилась она.

— Нет, нет, — с поспешной любезностью отвечал Михелуп, — спасибо! Я предпочитаю крепкий….

Он пил кофе, искоса поглядывая на жену. На ее лице не было и тени гнева. Пани Михелупова только что не улыбалась, не пела… Бухгалтер не узнавал ее. Он был обеспокоен и все порывался дать какие-то объяснения.

— До чего же я устал, — начал он снова очень громко и бодро, — весь точно переломан.

Жена не ответила. Из ванной было слышно, как моются и препираются дети. Пани Михелупова выбежала, чтобы призвать их к порядку. Оттуда донеслось: «Хотите, чтобы я взяла метлу? Мойтесь, не то опоздаете в школу!» Потом она вернулась на кухню.

— Я весь словно переломан… — пытался завязать разговор Михелуп.

Никакого ответа. Дети шумно вбежали. Смущенно взглянули на отца и громко поздоровались.

— Доброе утро, дети! — учтиво ответил бухгалтер. Притянул их к себе и демонстративно приласкал. Пускай они видят, что он не какой-нибудь распутник, а порядочный семьянин.

— Уроки выучили? — спросил он. — Не забудьте чего-нибудь. А в школе поднимайте руку и отвечайте громко и отчетливо. Я хочу слышать о вас похвальные слова… — Ведь кроме вас, у меня нет никого, — горячо говорил он и гладил из по волосам. — Обещайте, что будете доставлять папочке одни только радости.

— Сегодня никого не вызовут, — сообщила Маня, — будем исправлять контрошку.

— Нельзя говорить контрошка, надо сказать контрольная работа, — мягко поправил отец. — Ну, идите, идите уж, а то опоздаете…

Слышно было, как дети галопом несутся по лестнице.

Взглянув на жену, Михелуп начал:

— Говорю, я весь точно переломан…

Жена взяла швабру и стала тереть пол.

— Тебе не пора на службу? — спросила она после минутного молчания.

— Надо бы потихоньку собираться, — с готовностью ответил муж. — Но сперва я бы… так сказать… ты, наверно, и вправду думаешь, но это не так… я ей-ей… да только инженер, знаешь, тот, что написал мне…

— Иди уж, иди, опоздаешь, — перебила его пани Михелупова.

— Не беспокойся, не опоздаю… Тот инженер… это было в одном баре… и я говорю: Так хотите купить или не хотите? Я больше не могу здесь задерживаться. Я не привык к ночным развлечениям. Жена будет беспокоиться…

— Я вовсе не беспокоилась, — перебила его пани Михелупова, — ты взрослый человек, имеешь голову на плечах.

— Тем не менее… — снова начал Михелуп.

Пани Михелупова принялась петь.

Бухгалтер, покраснев, вскочил.

— Какая ты женщина! — вскричал он.

— А какая? — невинно спросила она.

— Ты… ты… — сопел бухгалтер.

— Ну, какая я женщина?

Вдруг он распалился:

— Кричи! Ты должна кричать! Должна сердиться! Ну, начинай! Начинай же наконец! Я жду! Я больше не могу этого выносить! Скажи, что я дурной человек. Назови негодяем, кутилой, распутником, который забыл про честь и доброе имя. Который пускает на ветер деньги своих детей… шатается по ночным заведениям с подозрительными людьми и плохо кончит…

— Зачем мне кричать? Зачем ругаться? Я не такая…

— Но я так хочу! Я этого ждал! Не мучь меня, покричи. Я этого ждал!

— Я не такая, чтобы кричать на своего мужа. У меня не тот характер. Я не как другие женщины…

— В том-то и дело! — рассвирепел бухгалтер. — Ты действительно не как другие женщины. Ты вообще плохая жена…

— Это я-то плохая? Вот чудеса!

— Да, плохая. Другая бы, может, и побила мужа, но потом разговаривала бы с ним, понятно! Ругала бы, но разговаривала. Я хочу слышать человеческое слово! Могу я требовать от своей жены, чтобы она был оскорблена, чтобы сердилась, не слушала никаких оправданий?..

Пани Михелупова пожала плечами.

— Это трудно. Ругаться я не умею и не буду. Придется тебе искать другую жену…

Бухгалтер зарыдал.

— Хоть словечко… пусть самое грубое… — всхлипывал он, — чтобы я знал, что кто-то есть рядом, чтобы не был так одинок…

Но ничего не услышал.

Михелуп повздыхал, тяжело поднялся и пошел на работу. После его ухода жена побежала в комнату, раскрыла шкаф и стала ронять горькие слезы в перевязанное шелковой лентой постельное белье.