Дом на городской окраине - Карел Полачек

38

Когда Михелуп явился в канцелярию, ему сообщили, что его ожидает директор. Он испугался и попробовал выяснить, что директору нужно. Все пожимали плечами и спешили чем-нибудь заняться. На дверях директорского кабинета светилась красная табличка: «Не входить» — значит, у шефа посетители. Бухгалтер склонился над толстой книгой, но видел лишь мутную слизь, в которой плавали столбцы цифр. Глаза у него горели, а в том месте, куда он смотрел, вяло двигались какие-то прозрачные тельца, словно бактерии под микроскопом. Он все еще не мог избавиться от табачного дыма в носу и щебечущей музыки в ушах; во рту было так погано, точно он выпил раствор английской соли; а кожу раздражал липкий зуд, как будто он выкупался в машинном масле да впридачу еще вывалялся в саже. Однообразно стучали пишущие машинки, пол подрагивал от невидимых станков. Внутренности Михелупа палила неутолимая жажда; он мечтал о чистом белье, о ванне и прохладных перинах.

Красная надпись погасла, из двери вывалился тучный господин с портфелем. Бухгалтер уменьшился в размерах, откашлялся, выражение его лица говорило: сегодня он вряд ли услышит что-нибудь приятное.

Директор ждал его за письменным столом, его розовое лицо казалось смущенным, глаза за стеклами пенсне беспокойно бегали. Опершись локтями о стол, он сцепил пальцы наподобие домика. Поздоровался с бухгалтером и после множества «н-да, н-да» осведомился о его здоровье. Бухгалтер ответил, что здоровье у него в порядке. Директор откликнулся, что, мол, это н-да, н-да очень приятно. Потом замолчал, подыскивая слова, которых у него в запасе было не так уж много, оратор он был никудышный, впрочем, как любой предприимчивый человек не слишком высокого происхождения.

Но потом все же начал:

— Н-да, н-да, я замечаю… с неудовольствием замечаю, что свою работу, н-да… работу вы выполняете спустя рукава… вы уже не так интересуетесь делом, немного рассеяны, н-да… что с вами? Я вас не узнаю…

— Но я же не допустил никакой ошибки… — пробормотал бухгалтер.

— Пожалуй, нет… разумеется… этого я не хотел сказать… очевидно, я плохо выразил свою мысль, н-да, плохо, плохо… Но я замечаю в вас некую… н-да, расслабленность, н-да… недостаток энергии что ли… дурной пример для молодых людей, что верно, то верно, н-да… Возможно, вы больны?

— Мне немного не по себе, — ухватился за соломинку Михелуп.

Директор пронзил его взглядом и наморщил нос. Ему показалось, будто он учуял запах табачного дыма и бессонной ночи.

— Ах, значит, вы больны… — недоверчиво произнес он, — н-да, н-да… не люблю больных… сам никогда не болею, потому что не имею на это права…

У Михелупа в горле застрял ком. Ужасно хотелось поведать директору о своих затруднениях, но он почувствовал, что его гнусную историю не передать никакими словами.

Он бы мог сказать: «Это не я, простите, это все мотоцикл… Он заманил меня во дворец магараджи… А мне, простите, нечего делать в этой школе греха. У меня, простите, не тот характер. Попробуйте договориться с этим мотоциклом… это коварное, хитрое и зловредное создание. Мой дом он превратил в руины. Взял надо мной верх. Я с ним просто не справляюсь. Вас он, возможно, и послушал бы. Пускай оставит меня в покое. Я много испытал, сразу и не расскажешь…

Я вовсе не хочу прожигать жизнь. Это не для меня. Я всегда был домоседом и все меня радовало. Теперь уже не радует, потому что машина раскорячилась в прихожей и нарушила гармонию…»

А вслух произнес:

— Я постараюсь…

Директор снял пенсне, отер глаза и заметил, что хотел в этом месяце повысить бухгалтеру жалованье, но пока… н-да, н-да… воздержится… н-да, он советует бухгалтеру подтянуться и надеяться, что больше не придется ему напоминать…

— Я постараюсь, — повторил Михелуп.

В этот момент зазвонил телефон, директор взял трубку и взмахом руки отпустил бухгалтера.

Дома его ожидала ехидная вежливость пани Михелуповой. Квартира была пропитана иронией. Бухгалтер впал в уныние, как-то весь съежился. Был учтив с детьми и прислугой. Сам себе казался квартирантом, который нерадиво платит хозяйке, а потому должен быть особенно подобострастен. Ему хотелось бы залезть куда-нибудь в уголок, но покоя не было нигде. Стоило присесть, как появлялся ушат с водой и женщины с грохотом начинали уборку. Тряпка так и плескала ему в уши, швабра летала по комнате. Женщины мели пол, передвигали мебель, выколачивали ковры. Без конца наказывали его этой уборкой!

Только раз еще он возмутился и попытался взбунтоваться. Когда жена поставила перед ним еду, Михелуп с подчеркнутым равнодушием заявил, что не голоден. Он ожидал, что пани Михелупова обеспокоится, начнет расспрашивать, не заболел ли он. В таком случае он ответил бы слабым голосом и с невозмутимым спокойствием, что, мол, нет, он не болен; вот когда жена испуганно забегает по квартире и начнет готовить компрессы.

Но пани Михелупова не только не осведомилась о его здоровье, но заметила, что иного и не ожидала; не удивительно, что Михелупу ее однообразная пища не нравится, ведь она умеет готовить лишь примитивные блюда, ее не учили варить для светских господ и гурманов. Бухгалтер обиделся и пошел обедать в трактир.

Несколько дней он просидел под гипсовым бюстом исторической личности, поедая свой обед в обществе неженатых служащих частных фирм. Ел говядину под хреном, жареную свинину с капустой и кнедликами, суп с лапшой. Жевал вяло, как будто насыщал не собственное тело, а ел за кого-то другого. Ему казалось, будто он нарезает и глотает мясо для мотоцикла, льет суп с лапшой, пиво и черный кофе не в себя, а в бензиновый бак. Плату за обеды в трактире он записывал на счет мотоцикла, ибо и в этих непредвиденных расходах была повинна машина. Мотоцикл виноват и в том, что бухгалтеру не прибавили жалованье. Он подсчитал, какой суммы лишился, — и вписал предположительную потерю в тетрадь.

Знакомые, видевшие, как он обедает в трактире, удивлялись:

— Что случилось? У вас уборка?

— Да, да, уборка, — с грустной иронией отвечал Михелуп. — Все уборка да уборка, и нет ей конца. Выставили меня на улицу.

— Ха-ха, известное дело. Вечно они так, ха-ха-ха.

Вечерами Михелуп бродил по улицам. Шатался в гудящей толпе, потерянный, точной муха в молоке. Сам себе он казался одиноким путником, который идет и идет, пока асфальт не сменится бугристой мостовой, а потом вдруг окажется среди фабрик, дровяных складов, светлооштукатуренных новостроек и временных бараков; но продолжает идти по белеющей во тьме дороге; не оглядываясь, продвигается вперед к неизвестной цели; да и зачем ему оглядываться — нет у него дома. Кругом тьма, мокреть, глаза ест липкий снег. Вдали трепещет несколько огней. Доносится хриплый лай собак. Он дойдет до деревни, постучится в первую же дверь. Может, подадут тарелку горячего супа. Михелуп съест суп, смиренно сидя на ступеньках крыльца, поблагодарит именем божьим и побредет дальше. Когда-нибудь найдут его, притулившегося к стене. Должностные лица осмотрят труп и увидят, что это тот самый Михелуп, бухгалтер, проживавший на Карлине. А когда весть о его смерти дойдет до знакомых, сколько она вызовет негодования!