Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

Джи-Си чтение было идеальным средством, от бессонницы, увы, не излечивающим, и фонарь в его палатке зачастую горел до утра. Высокий официальный статус и классическое воспитание не позволяли ему путаться с местными женщинами. Он, впрочем, никогда не находил их привлекательными, и они, насколько я знал, платили ему тем же. Была, однако, девушка, мусульманка индийского происхождения, милейшее и нежнейшее создание, которая любила его искренне и безнадежно. Она убедила Джи-Си, что в него влюблена ее сестра, которую домашние держали в строжайшем затворничестве, и от имени сестры писала ему записки и передавала подарки. Это был грустный и очень целомудренный расклад, которому сопереживали все, кроме Джи-Си; он, конечно, был приветлив с несчастной девушкой, когда приходил в лавку ее родителей, но не более того. В Найроби у него хватало белых подружек; впрочем, я с ним на эту тему не разговаривал; может, с Мэри он был более откровенен, хотя никто из нас троих по большому счету не имел привычки сплетничать о сердечных делах.

В Шамбе ситуация была иной: книг не читали, радио не слушали, оставалось только чесать языки. Я неоднократно спрашивал у Вдовы и у ее дочери, которая решила, что хочет быть моей женой, почему они не любят Джи-Си. Сперва они отмалчивались, а потом Вдова заявила, что об этом неприлично говорить. В конце концов выяснилось, что дело в запахе. Все люди с моим цветом кожи, по мнению местных, жутко воняли.

Помню, мы сидели под деревом на берегу реки, поджидая бабуинов, что должны были появиться с минуты на минуту.

– Но бвана старший егерь совсем не воняет! – протестовал я. – От него пахнет очень даже приятно.

– Хапана! – упорствовала Вдова. – Ты другой. От тебя пахнет шамбой. От тебя пахнет копченой кожей. От тебя пахнет помбе.

Я ненавидел запах помбе и сомневался, что готов принять это за комплимент.

Дебба прислонилась к моей просоленной от пота рубашке, потерлась головой о плечо, затем передвинулась вперед и подставила макушку для поцелуя.

– Видишь? – продолжала Вдова. – Ты пахнешь как Нгуи.

– Нгуи, это правда?

– Я не знаю, как от меня пахнет. Ни один человек не знает. А от тебя пахнет как от Мтуки.

Нгуи сидел по другую сторону дерева, привалившись головой к стволу и высоко подняв колени. Его копье лежало рядом. Он внимательно наблюдал за ручьем.

– Вдова, поговори с Нгуи.

– Нет, – ответила она. – Я смотрю за дочерью.

Ее дочь играла моей кобурой, положив голову мне на колени. Ей хотелось, чтобы я провел пальцами по ее носу, очертил губы, подбородок, коснулся лба и висков вдоль линии волос, подбритых в квадратную скобку, затем погладил уши и макушку. На большее можно было не рассчитывать, когда рядом сидела Вдова, но и это было большим счастьем. Дебба тоже могла меня трогать, если осторожно.

– Мозольки у тебя красивые.

– Буду хорошей женой.

– Скажи, чтобы Вдова ушла.

– Нет.

– Почему?

Она объяснила, и я опять поцеловал ее в макушку. Ее рука нежно подняла мою и положила куда нужно. Я придвинулся и положил туда же вторую руку.

– Нет, – сказала Вдова.

– Хапана ту. – Дебба перевернулась на живот и пробормотала что-то непонятное на кикамба. Нгуи смотрел на ручей вниз по течению, а я вверх. Вдова улеглась под деревом, излучая волны неутолимой скорби. Я дотянулся до прислоненной к стволу винтовки и положил ее у правой ноги.

– Спи, ту, – сказал я.

– Нет. Спать буду ночью.

– Спи сейчас.

– Не хочу. Можно трогать?

– Можно.

– Как вторая жена?

– Как жена с красивыми мозольками.

Она опять сказала что-то непонятное, и Нгуи ответил:

– Квенда на лагерь.

– Мне нельзя уходить, – заявила Вдова, однако поднялась и пошла вслед за Нгуи, который удалялся своей беспечной походкой, отбрасывая длинную тень. Нагнав его, она переговорила с ним на кикамба, затем вернулась и заняла пост тремя деревьями ниже по течению.

– Ушли? – спросила Дебба.

Я кивнул. Она придвинулась ближе, мы обнялись и стали целоваться, медленно и осторожно. Ей нравилось играть, исследовать, наблюдать за моей реакцией, рассматривать шрамы, сжимать мочки ушей в тех местах, где ей хотелось, чтобы у меня были серьги. Ее уши тоже не были проколоты, и она просила меня показать, где их лучше проколоть, и я целовал те места и тихонько покусывал.

– Сильнее, – шептала она. – Кусай, как собака.

– Нет.

Она слегка прикусила мне мочку, намечая место; это было очень приятно.

– Почему не проколоты?

– Не знаю. У нас не принято.

– Лучше проколоть. Честнее.

– Все еще впереди.

– И позади много хорошего. Я хочу быть настоящей женой, полезной. Не игрушечной, не временной, которую бросают.

– Кто же тебя бросит?

– Ты.

Я уже отмечал, что в языке камба не существует таких слов, как «люблю» и «прости». Поэтому я перешел на испанский и сказал, что люблю ее сильно-сильно, от ступней до макушки, и мы посчитали все местечки на этом пути, и каждому из них я признался в любви, не солгав ни единой буквой, и нам обоим было очень хорошо.

Мы лежали под деревом, прислушиваясь, не идут ли к ручью бабуины, и незаметно задремали – и я проснулся от того, что Вдова шептала мне на ухо:

– Ньяньи…

Отряд бабуинов готовился форсировать поток в мелком месте. Мы лежали в тени; бабуины нас не видели и не чуяли. Они бесшумно выкатились из кустов и приступили к переправе. Впереди двигались три крупных матерых самца во главе с исполинским вожаком. Головы бабуинов со скошенными лбами, вытянутыми мордами и тяжелыми челюстями качались из стороны в сторону; я видел могучие мускулы, грузные плечи и вялые хвосты на крепких жирных задах. Самки и молодняк держались позади и только начали выходить из кустов.

Дебба очень медленно и тихо откатилась прочь. Я осторожно поднял винтовку и оттянул курок, придерживая спусковой крючок, чтобы не было щелчка.

Прицелившись под лопатку старому вожаку, я нежно потянул спуск – и услышал, как пуля шмякнула в мясо. Зевать было некогда: перекатившись, я вскочил на ноги и открыл огонь по оставшимся самцам. Они улепетывали друг за другом, перепрыгивая с камня на камень. Я сперва повалил первого, затем второго, когда тот перепрыгивал через труп, – и повернулся посмотреть, что с вожаком. Он лежал в воде ничком. Самец, которому досталась последняя пуля, истошно верещал; я выстрелил и прикончил его. Остальные уже скрылись в кустах. Пока я перезаряжал, подошла Дебба и попросила подержать винтовку. Я разрешил. Она взяла на караул, пародируя Арапа Майну, и сказала:

– Была холодная, а стала горячая.

На выстрелы пришли обитатели Шамбы, среди них были Стукач и Нгуи; последний держал