Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

– Мы подумали: вам же все равно нужна приманка, – продолжала Мэри. – Ты сам говорил. Она вон там осталась, рядом с дорогой. Мы даже слышали, как ты проехал, только не видели из-за травы.

– Правильно сделала, что пристрелила ее. И приманка нам действительно нужна. Только зачем ты охотишься в одиночку?

– Ничего я не охотилась. Просто птичек наблюдала, у меня целый список. Чаро меня бы и не повел туда, где водятся злобные звери. И вдруг смотрю: антилопа гну! Глаза такие печальные, и нога в ужасном состоянии, кость наружу торчит. Чаро сказал: пристрели ее. Ну, я и пристрелила.

– Мемсаиб пига. Куфа!

– Попала точно за ухо.

– Пига! Куфа! – повторил Чаро, и они с мисс Мэри гордо переглянулись.

– Первый раз я убила кого-то сама, без тебя, Папа, или Отца.

– Отважная мисс Мэри, позвольте вас поцеловать! – сказал Джи-Си.

– Конечно. Только я вся потная…

Мэри поцеловалась сначала с Джи-Си, потом со мной.

– Я бы и Чаро поцеловала, – вздохнула она, – но понимаю, что не положено. Представляете, импала нас облаяли, прямо как собаки! Нас с Чаро ни одна живая тварь не боится. – Она пожала Чаро руку, и тот удалился к нашей палатке с книгой и ружьем. – Пойду умоюсь. Джи-Си, ты душка! Спасибо, что не стал ругать за антилопу.

– Сейчас пошлем за тушей грузовик, отвезем куда нужно.

Джи-Си ушел переодеваться, я тоже направился к себе. В палатке Мэри умылась мылом «сафари» и переодевалась, предварительно понюхав свежую рубашку, выстиранную мылом другого сорта и высушенную на солнце. Обычно мы любили наблюдать друг за другом во время купания, но сейчас в лагере был Джи-Си, и я испытывал нечто вроде неловкости. Усевшись у входа на стуле, я стал читать. Мэри подошла сзади и обняла меня.

– Все в порядке, дорогая?

– Нет… Знаешь, я так горжусь собой, и Чаро тоже гордится. Всего один выстрел, и звук такой – шлеп! – как мячик по стене, когда в сквош играешь. Бедняжка, наверное, ничего не услышала. Чаро мне пожал руку… Ты должен понимать, для меня это много значит: впервые что-то сделать без подстраховки, со всей ответственностью. Поэтому Джи-Си меня и поцеловал.

– Тебя каждый рад поцеловать.

– Если я позволю. И вообще, это разные вещи. Одно дело самой напроситься, а другое – вот так, спонтанно.

– А почему ты грустишь, котенок?

– Сам знаешь. Не делай вид, что не знаешь.

– Понятия не имею, – солгал я.

– Я ведь целилась в плечо, прямо в центр. Она стояла всего в двадцати ярдах: большая, черная, аж глянцевая. Вот так, вполоборота. И глаза такие печальные, как будто вот-вот заплачет. В жизни ничего печальнее не видела. И эта нога ужасная… И морда такая длинная, грустная… Я ведь не обязана рассказывать Джи-Си?

– Нет, конечно.

– Я и тебе могла не говорить. Но нам с тобой на льва охотиться, а я теперь опять в свои силы не верю, все псу под хвост.

– Перестань, ты отлично стреляешь. Для меня честь ходить с тобой на охоту.

– Самое ужасное в том, что я ведь могу стрелять как надо. Ты прекрасно знаешь.

– Котенок, я каждый твой удачный выстрел помню. Во всем Эскондино с тобой никто не мог сравниться!

– Я опять должна поверить в свои силы. А ты должен помочь. Правда, времени совсем мало.

– Уверенность вернется, куда денется. А Джи-Си мы ничего не скажем.

Мы отправили грузовик за убитой антилопой. Когда он вернулся, Джи-Си и я залезли в кузов, чтобы осмотреть тушу. Мертвые антилопы гну довольно-таки неприглядны, и эта не была исключением: пыльная, бесформенная груда с нелепыми серыми рогами.

– Выстрел красивый, но крайне пижонский, – комментировал Джи-Си.

У антилопы изо рта торчал язык, тоже весь пыльный, и глаза подернулись глянцем. Небольшое отверстие виднелось аккурат за ухом, у самого основания черепа.

– Интересно, куда она целилась на самом деле…

– Говорит, там и двадцати ярдов не было. Имела право целиться куда угодно.

– По идее, должна была стрелять в плечо.

Я промолчал. Пудрить Джи-Си мозги было бесполезно, даже пытаться не стоило: он бы не простил.

– А что перелом? – спросил я.

– Может, машина ночью ударила. Кто знает.

– По-твоему, давно?

– Дня два минимум. Вон, уже черви завелись.

– Значит, где-то выше по склону случилось. Здесь ночью никто не проезжал, мы бы услышали. Снизу она бы точно не поднялась, на такой-то ноге.

– Не суди по себе, – сказал Джи-Си. – Это антилопа, а не человек.

Грузовик подогнали к большому дереву, служившему коновязью. Джи-Си переговорил со старшим егерем и объяснил, куда отвезти приманку. Тушу следовало подвесить на дереве недалеко от дороги, чтобы львы могли дотянуться, а гиены нет. По пути ее следовало протащить мимо того места, где львы последний раз кормились. Джи-Си велел своим людям поторапливаться и по исполнении возвращаться в лагерь. Мои люди управились с приманкой для бабуинов, и я попросил Мтуку хорошенько вымыть машину. Он ответил, что уже съездил к ручью и все сделал.

Потом мы по очереди приняли ванну. Первой помылась Мэри; я помог ей управиться с большим полотенцем и подал противомоскитные сапоги. Она набросила халат поверх пижамы и пошла к костру, чтобы выпить за компанию с Джи-Си, прежде чем повара начнут готовить ужин. Я присоединился к ним. Мвинди выглянул из палатки и позвал:

– Ванна, бвана!

Я принес в палатку недопитый стакан, сбросил одежду, погрузился в горячую воду и расслабился. Мвинди готовил пижаму, халат и противомоскитные сапоги.

– Что говорят старики? – спросил я. – Что лев будет делать сегодня ночью?

– Кейти говорит, лев либо возьмет приманку, либо нет. А что скажет бвана?

– То же, что и Кейти.

– Кейти говорит, ты мганга, делаешь учави на льва.

– Только самую малость, чтобы понять, когда он умрет.

– И когда он умрет?

– В следующие три дня. Точной даты не видно.

– Мзури. Может, завтра.

– Не думаю. Хотя не исключено.

– Кейти тоже не думает.

– А что он думает?

– В следующие три дня.

– Мзури. Полотенце, пожалуйста.

– У тебя под рукой. Хочешь, подам?

– Извини, – сказал я. И подумал, что в языке суахили нет слова «извини».

– Хапана извини. Просто говорю, где полотенце? Хочешь, вытру спину?

– Спасибо, не надо.

– Здоровье хорошо?

– Да, а что?

– Хапана что. Спросил, чтобы знать.

– Чувствую себя отлично.

Я выбрался из ванны и стал вытираться. Мне хотелось сказать, что я чувствую себя хорошо, расслабленно и немного сонливо, что разговаривать мне лень, что свежее мясо я люблю больше, чем спагетти, но для этого, увы, приходится убивать; что я беспокоюсь о троих