Шоссе Линкольна - Амор Тоулз

День подходил к концу, Билли с Улиссом занялись историей Синдбада, героя, семь раз пускавшегося в море за новыми приключениями.

— Я ложусь спать, — объявил Эммет.

— Ложись, — отозвались оба.

И, чтобы не мешать брату, Билли понизил голос, Улисс склонил голову, и теперь они стали похожи скорее на заговорщиков, чем на новых знакомцев.

Эммет лежал, пытаясь не слушать тихую повесть об арабском мореходе; он думал о том, какой спасительной удачей было появление Улисса в вагоне — но, вместе с тем, и укором для него.

После того как Билли представил их друг другу, он взволнованно рассказал о том, что происходило с момента появления пастора Джона до его скоропалительного отбытия. Эммет выразил благодарность Улиссу, а тот только отмахнулся. Но при первой же возможности — когда Билли доставал из мешка свою книгу, — Улисс отвел Эммета в сторону и устроил ему выволочку. Как можно быть таким дураком — оставить брата одного? То, что у вагона четыре стены и крыша, не значит, что в нем безопасно. Совсем не значит. И можешь не сомневаться: пастор не только закатил Билли оплеуху. Он был намерен сбросить его с поезда.

Улисс вернулся к Билли, сел с ним рядом, приготовясь слушать о Ясоне, а у Эммета горели щеки от выговора. Но и от негодования тоже: почему этот человек, совершенно не знакомый, устраивает ему нагоняй, словно родитель ребенку. В то же время Эммет сознавал, что обижаться на такое обращение с ним как с ребенком — это очень по-детски. И негодовать, что Билли и Улисс не отдали должное его бутербродам, или ревновать к их внезапной дружбе — тоже детство.

Чтобы как-то пригасить возмущение в душе, он отвлекся от сегодняшних дел и стал думать о том, какие их ожидают трудности.

Когда все они сидели за кухонным столом в Моргене, Дачес сказал, что перед тем, как ехать в Адирондакские горы, он и Вулли завернут в Манхэттен, повидать его отца.

По словам Дачеса, у отца редко бывал постоянный адрес. Но в последний день Таунхауса в Салине Дачес просил его навести об отце справки в городе — связаться с каким-нибудь из гастрольных агентств, где он числился. Даже если вышедший в тираж артист скрывается от кредиторов, разыскивается полицией, живет под вымышленным именем, он всегда даст знать агентству, где его найти. А в Нью-Йорке все большие агентства имеют конторы в одном и том же здании на южной стороне Таймс-сквер.

Единственная сложность — Эммет запамятовал название дома.

Он был почти уверен, что оно начинается с буквы «С». Он лежал и пытался подстегнуть память, перебирая алфавит, пробуя все возможные сочетания трех первых букв названия. Начав с «Са», произносил про себя: «Саб», «Сав», «Саг» и так далее. Дальше пошли «Сб», «Св», «Сг».

Может быть, причиной был шепот Билли или собственное бормотание, когда он перебирал тройки букв. А может быть, теплый деревянный запах вагона, целый день ехавшего под солнцем. Почему — неизвестно, но вдруг вместо того, чтобы вспоминать название дома на Таймс-сквер, Эммету сделалось девять лет, и он на чердаке родительского дома строит крепость из чемоданов — побывавших когда-то в Париже, Венеции и в Риме и с тех пор осевших дома, — и вспомнился голос матери, которая ходит из комнаты в комнату и зовет его, недоумевая, куда он делся.

Шесть

Дачес

Когда я постучал в дверь сорок второго номера, изнутри донесся тяжелый стон и скрип матрасных пружин, словно стук разбудил его от крепкого сна. Почти полдень — вполне в его обычае. Я слышал, как он опускает на пол свои похмельные ноги. Как оглядывает комнату, пытаясь понять, где находится, в замешательстве осматривает потрескавшуюся штукатурку на потолке и отстающие от стен обои, будто никак не может вспомнить, почему он здесь — не может поверить даже столько лет спустя.

Так и слышу его «Ах да».

Я постучал снова — сама вежливость.

Еще стон — на этот раз от напряжения, затем разжатие пружин, и он встает на ноги и медленно движется к двери.

— Иду, — раздалось приглушенно.

Пока ждал, понял, что мне в самом деле любопытно, как он теперь выглядит. Двух лет не прошло, но в его возрасте и с его-то образом жизни даже два года могут причинить немало вреда.

Но, когда дверь со скрипом открылась, стоял за ней не папаша.

— Да?

Постояльцу сорок второго номера было за семьдесят, держался он как аристократ и говорил так же. Вполне возможно, однажды он владел состоянием — или служил тому, кто владел.

Я заглянул в комнату поверх его плеча, и он спросил:

— Чем могу служить, молодой человек?

— Я ищу того, кто раньше здесь жил. Отца, собственно.

— Вот как…

Его косматые брови чуть нахмурились, как будто он и правда сожалел о том, что стал причиной чьего-то разочарования. Потом вернулись на прежнее место.

— Может быть, он оставил внизу адрес для пересылки почты?

— Скорее неоплаченный счет, но я спрошу по пути. Спасибо.

Он сочувственно кивнул. Но, только я повернулся, чтобы уйти, он окликнул меня.

— Молодой человек. Ваш отец случайно не актер?

— Так он себя называл.

— В таком случае, подождите немного. Кажется, он кое-что забыл.

Пока старый джентльмен шаркал к комоду, я разглядывал комнату в поисках его слабости. На каждый номер отеля «Саншайн» имелась своя слабость, а каждую слабость выдавал какой-нибудь предмет. Пустая бутылка, закатившаяся под кровать, потрепанная колода карт на тумбочке или ярко-розовое кимоно на крючке. Свидетельство желания настолько сладостного, настолько неутолимого, что затмевает любые другие — даже желание обрести дом и семью или сохранить человеческое достоинство.

Старик двигался медленно, так что у меня было полно времени, да и комната была всего три на три — но, если свидетельство его слабости и находилось внутри, найти я его не мог, хоть убей.

— А вот и она, — сказал старик.

Он прошаркал обратно и протянул мне то, что отрыл в нижнем ящике комода.

Это была небольшая шкатулка, обитая черной кожей, примерно с пол-ладони в высоту, с маленьким медным замком — вроде коробочки для жемчужного ожерелья, только больше. Не думаю, чтобы это было случайное сходство. В