Вишневые воры - Сарей Уокер

– Я шучу, сестренка. Хотя я бы предпочла жить в городе, а не здесь, – добавила она, разглядывая прачечную и банк, мимо которых мы проезжали. – «Приезжай скорее в Рай и со скуки умирай». Новый девиз этого города.

– А по-моему, Роззи, – откликнулась Эстер, – здесь очень мило. Ты же знаешь, городская жизнь – не для меня. Каждый раз, когда я приезжаю в Нью-Йорк, у меня раскалывается голова.

– Ну тогда хотя бы заведи небольшую квартирку в центре города. Она тебе может понадобиться.

– Понадобиться для чего?

– Для того чтобы не сбрендить тут окончательно, вот для чего. Вспомни нашу мать. А ведь это у нас в крови!

– Роззи, – снова попыталась образумить ее Эстер, взглянув на нас с Зили в зеркало заднего вида и стараясь понять, прислушиваемся ли мы к их разговору.

– Что у нас в крови? – спросила Зили.

– Ничего, – ответила Эстер. – С нашей кровью все в порядке.

Женщина с коляской перешла дорогу, и Эстер снова нажала на газ, доехала до конца основной дороги и свернула в жилые кварталы. Сама она была здесь лишь дважды, поэтому по пути несколько раз поворачивала не туда. До свадьбы домом занимался Мэтью, но после переезда Эстер собиралась взять все в свои руки.

– Он сказал, что остальную мебель я могу выбрать сама, – взахлеб рассказывала она, не отрывая глаз от дороги, – и обои тоже! Он мне выделит на это бюджет, но, зная Мэтью, можно предположить, что мне его хватит с лихвой.

– Он знает, что женится на женщине с отменным вкусом, – сказала Розалинда. – Когда ты закончишь обставлять дом, ты можешь стать профессиональным декоратором.

– Он никогда не допустит этого, ты же знаешь.

– Шучу. Я знаю, что он человек строгих правил.

– На которые я с радостью согласилась. Я и не собиралась думать о карьере.

Вскоре мы проехали мимо вывески «Эплсид Эстейтс» – нового жилого района Эстер и Мэтью, где все дома были построены совсем недавно, а через несколько минут свернули на Граус-корт, в глухой закуток, в самой середине которого стоял купленный Мэтью дом.

Перед поворотом на Граус-корт Эстер притормозила, чтобы мы смогли разглядеть дом со стороны улицы.

– Мэтью говорит, такие дома называются «четыре на четыре», – сказала она. – Четыре комнаты внизу, четыре наверху. Абсолютная симметрия.

Это был квадратный дом, выкрашенный в белый цвет, с крутой двухскатной крышей и трубой из красного кирпича. Четыре окна на первом этаже были расположены на одной линии с четырьмя окнами на втором, каждое было прикрыто декоративными черными ставнями. Весь дом легко поместился бы на лужайку перед «свадебным тортом» и даже не занял бы ее всю.

– Вам нравится?

– Еще как! – сказала Розалинда.

– Он сказочный! – сказала Зили, придвинувшись ко мне, чтобы получше рассмотреть дом.

– Забудь все, что я говорила, я хочу такой же, он просто прекрасен! – сказала Розалинда.

– Это же не сумочка, Роз.

– Знаю, но я все равно хочу такой вместе с мужчиной, который к нему прилагается. Парный комплект.

На Граус-корт было еще два дома, по обе стороны от центрального особняка Эстер и Мэтью: один тоже в колониальном стиле, желтого цвета, а второй – коричневатый, похожий на амбар. На тротуаре у желтого дома стояла маленькая девочка – ей было не больше года, из одежды на ней был только подгузник, а во рту болталась бутылочка. Ее живот свешивался над слишком туго затянутым подгузником.

– Вы только посмотрите на этот ужас, – сказала Розалинда, и мы все уставились на девочку. – Прямо гаргулья Нотр-Дама. Где ее мать?

И тут же из дома вынырнула изможденного вида молодая девушка, по виду – старшеклассница, которая подняла девочку и унесла ее в дом.

– Няня, – сказала Эстер.

– Номер телефона у нее не проси, – откликнулась Розалинда.

8

Я так хорошо помню дом Эстер, каждый его дюйм, будто видела его только вчера. Он, как говорят, выжжен в моей памяти. Его детали отпечатаны в преисподней моего разума – прямо в мягких тканях, в которые проник тот июньский день: вокруг него наложили швы, а рану прижгли (отсюда и «выжжен»). Там и белый колониальный дом по адресу Граус-корт, 64 (видите, я и это помню), и, наверное, весь «Эплсид Эстейтс» с его аккуратными клумбами и изгородями, с фонарями, которые освещают мне путь, когда я теряюсь в чертогах своего разума.

Внутри пахло свежей краской и сосной, что совсем было не похоже на затхлое, вековое дыхание «свадебного торта». Голые белые стены, почти никакой мебели. Недалеко от входной двери начиналась лестница на второй этаж. Слева две ступеньки спускались в гостиную, где были завернутые в целлофан диван, кресло с подголовником и кофейный столик. Справа располагалась столовая – длинный стол из красного дерева, шесть стульев и буфет для посуды, тоже в целлофане.

Новый дом я видела впервые в жизни. Он был одновременно и пуст, и полон возможностей. Зили убежала смотреть задний двор – огороженную забором лужайку с молодыми деревцами, высаженными в круг. Эстер показывала Розалинде дом, и я осталась с ними. Они переходили из комнаты в комнату, я же плелась позади: Эстер указывала на разные предметы, а Розалинда предсказуемо всем восхищалась. Когда Эстер говорила, куда поставит свадебные подарки – вазу или пару хрустальных подсвечников, я мрачно отмечала про себя, что эти вещи теперь покоятся в лесной могиле. Эстер сказала, что из поездки в Европу хочет привезти картину, которая займет почетное место над камином.

– Если ты как следует попросишь, папа разрешит тебе забрать портрет Энни Оукли, – пошутила Розалинда.

– Нет, спасибо! Никакого оружия в этом доме.

– А пистолет в тумбочке? Он бы тебе пригодился на случай ограбления!

– Здесь нет преступности, – заверила ее Эстер. – Это привилегированный район.

Они пошли наверх, а я присела на диван в гостиной – сквозь целлофан просвечивала белая обивка с голубыми цветами. Кругом цветы. Я слышала их шаги на втором этаже – они быстро переходили из одной спальни в другую. В комнатах было пусто, смотреть было особо не на что. Они говорили о том, где можно обустроить детскую, и Розалинда сказала, что она им наверняка понадобится уже следующим летом, а я вспомнила девочку-гаргулью с бутылочкой во рту.

– Ты уверена, что хочешь провести здесь свою первую брачную ночь? – приглушенно сказала Розалин-да, но ее голос отражался от стен и эхом прокатывался по лестнице – Розалинда никогда не осознавала, как громко она разговаривает. Даже с такого расстояния я услышала преувеличенную скандальность в ее голосе на словах «брачная ночь».

Я имела некоторое представление о том, что такое брачная ночь. Дафни объясняла нам с Зили какие-то элементарные вещи о сексе. Она говорила, что после первого раза с мужчиной на простынях остаются следы крови и что все мужчины хотят видеть эти следы, ведь они доказывают, что они взяли в жены девственницу. На вопрос Зили о том, откуда идет кровь, Дафни ответить не смогла. Ее рассказы были поверхностными – скорее всего, она и сама половину не понимала.

Ожидая сестер, я стала думать о том, что сказала бы Дафни о новом доме. Вполне вероятно, что Эстер привезла нас сюда как раз потому, что с нами не было Дафни и ее острого язычка. Из всей семьи только Дафни позволяла себе сквернословить, читать дешевые романы и приносить домой всякие непристойности вроде той фотографии обнаженной женщины, которую она вырезала из журнала, или старой карточки викторианских времен с голым мужчиной на голой женщине. Откуда она все это брала, мы не знали – наверное, то было влияние ее подруги Вероники, с которой она проводила время, пока я тут терпела эту экскурсию на Граус-корт.

– Разве это не романтично? – донесся сверху голос Эстер. – Провести брачную ночь в собственном доме?

– В роскошном отеле было бы романтичнее.

– Ох, Роз, – сказала Эстер. За сегодняшний день она уже раз сто повторила «Роз» или «Роззи» своим особым тоном, с игривым укором. Я представила, как Мэтью уходит на работу, а она остается здесь одна на весь день, и когда она говорит: «Ох, Роз!», ей никто не отвечает.

– Мы проведем здесь всего две ночи перед