Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

Как же я поступил? Очень просто.

Выше я сказал, что у меня не было мерки: это правда: «патентованного» метра у меня действительно не было; но сам я в некотором роде являлся «живым метром».

Помните, как я смерил себя в порту, причем во мне оказалось четыре фута?

Великолепно! Отметим четыре фута на линейке и возьмем их за основу для дальнейших вычислений.

Я лег на спину, пятками к борту корабля, положил на себя линейку, одной рукой попридерживал ее ровнее, а другой взял нож и сделал на линейке зарубку в том месте, где она доставала до макушки.

Осталось преодолеть еще одно неудобство: четырехфутовая, или стодвадцатисантиметровая, линейка была слишком громоздкой; при наложении она могла дать точный результат лишь в том случае, если измеряемый отрезок сам равнялся четырем футам, а так как все три отрезка были не одинаковой длины, то можно сказать заранее, что в двух случаях линейка не подойдет: отсюда необходимость разбить ее на дюймовые и даже полудюймовые деления.

Не велика хитрость подразделить четыре фута на сорок восемь дюймов и отметить дюймы зарубками на линейке!

Разделим пополам – получим два фута, еще пополам – один; полфута дадут шесть дюймов; шестидюймовый отрезок разделим сначала на два, потом на три, и получим искомую единицу – дюйм.

В теории это легко, но трудноосуществимо в глубоком мраке, на гладкой линейке.

Каким образом точно найти середину четырехфутовой линейки? А ведь необходима абсолютная точность! Каким образом далее разделить ее двухфутовые половинки и, наконец, самые футы, чтобы в каждом из них получилось по двенадцать равных дюймов?

От этого зависел весь успех вычисления. Признаюсь, что я смутился. Однако через несколько минут я придумал следующий способ.

Я отколол третью планку, немного длиннее двух футов – с приблизительной точностью, конечно, затем я наложил ее на четырехфутовую линейку, как если бы это была патентованная двухфутовая мерка. В первый раз, после двойной укладки, она покрыла линейку с излишком; тогда я немного укоротил ее и наложил вторично.

Лишь пятая проба оказалась удачной, и новая мерка дважды уложилась на большой.

Два фута найдены. Сделана зарубка.

Способ был верный, но кропотливый. Хорошо, что я располагал свободным временем. Девать мне его было некуда, и я увлекся работой, сознавая, что судьба моя зависит от ее точных результатов.

Однако хоть я и не слишком ценил свое время, но все же упростил задачу, заменив планку шнурком. Любой отрезок шнурка, сложенный пополам, давал нужное подразделение.

Для этого отлично подходили кожаные шнурки от башмаков, не растягивающиеся, с железными кончиками.

Костяная линейка не сослужила бы мне лучшей службы.

Я крепко связал два шнурка, проверил уже найденные мною отрезки и добился окончательной точности. Повторяю, я как огня боялся самой ничтожной ошибки. Но чем мельче становились деления, тем менее чувствительна была ошибка: в долях дюйма она была совсем незаметна.

Складывая шнур, я с легкостью получил отрезок длиною в один фут, затем в полфута, но разделить этот последний отрезок на три для получения двух дюймов оказалось труднее: найти половину гораздо легче, чем треть. Однако и здесь я восторжествовал.

Я получил три отрезка по четыре дюйма каждый, потом сложил их вчетверо и получил дюйм. Это потребовало аккуратности ввиду малой длины дюйма.

Для проверки я разрезал нетронутую половину шнурка на дюймы, наложил их на линейку и с радостью убедился, что мера в точности совпадает. Раз после двух обмеров получился одинаковый результат – значит я осилил все трудности.

Мне оставалось только нанести зарубки на линейку, и с помощью кожаного отрезка я нанес сорок восемь делений, из которых каждая соответствовала одному дюйму.

Это была медленная и кропотливая работа, но в распоряжении моем теперь появилась настоящая мера длины. Я мог выразить в цифрах результаты обмера бочки и решить несложную математическую задачу, от которой зависела моя жизнь.

Я измерил оба диаметра, взял их среднюю арифметическую и определил площади оснований трех конусов, из которых слагается объем усеченного конуса, и получил объем половины бочки, а потом и всей.

Затем я перевел кубические футы и дюймы на галлоны. В бочке оказалось почти сто восемь галлонов.

Значит, я не ошибся: бочка была из-под хереса.

Глава XXXII

Ужасы мрака

Результат моих вычислений был более чем удовлетворительный: не считая воды, которая пролилась, и той, которую я уже выпил, оставалось двадцать четыре с лишком галлона, то есть при ежедневном пайке в полгаллона хватит на сто шестьдесят дней, а если обойтись четвертью, то на триста двадцать. Почти на год.

Полкварты на каждую еду – это вполне достаточная порция, а плавание никогда не затянется на триста дней; даже кругосветное плавание занимает меньше времени.

Итак, какова бы ни была длительность путешествия, от жажды я, безусловно, страдать не буду.

С большими основаниями я мог опасаться голодовки: галет у меня было в обрез. Однако, при моей умеренности, их все-таки могло хватить, и на этом я успокоился.

Несколько дней я провел в сравнительной беспечности под влиянием этих радужных открытий и, несмотря на всю мучительность моего заточения, в котором часы казались днями, а дни – неделями, кое-как приспособился к новому образу жизни.

Я развлекался тем, что следил за часами, считая не только минуты, но даже секунды. К счастью, со мной был подарок матери – карманные серебряные часы, оживлявшие мое одиночество своим бодрым тиканьем.

«Никогда еще лепет часов так радостно не отдавался в моих ушах, никогда еще он не звучал так отчетливо!» – признавался я с удивлением.

И я был прав: каюта моя отличалась прекрасным резонансом. Стрекотание крошечного механизма усиливалось, отраженное ящиками, бочками и деревянными переборками.

С какою нежностью я заводил часы, не дожидаясь, пока раскрутится вся пружина, боясь испортить их: ведь если они остановятся, я собьюсь со счета. Не подумайте, что для меня имело какое-нибудь значение знать точное время. Пылает ли солнце во всей своей славе или же клонится к горизонту – это было мне безразлично: ни один лучик не проникал в мою глухую нору, и все-таки я по-своему различал день от ночи.

Все это удивляет; вы отказываетесь понять, каким образом я отмечал это чередование, ибо за неопределенно долгий период моего пленения я ни разу не вспомнил о часах.

Дело в том, что я с детства привык ложиться к десяти вечера и вставать в шесть утра. Этот режим соблюдался в отцовском доме и на ферме у дядюшки с неукоснительной точностью. Мудрено ли, что к десяти часам вечера меня начинало клонить ко сну? Привычка вкоренилась так глубоко, что брала свое, несмотря на резкую перемену обстановки. Она быстро о себе напомнила: сонливость возвращалась регулярно, и каждый раз, когда меня одолевала дремота, я заключал, что время подошло к десяти вечера.

Никто и ничто не могло меня разбудить: просыпался я без всякого внешнего повода, бодрый и свежий; отсюда я сделал вывод, что сплю на новоселье столько же, сколько и дома, а именно – восемь часов, и что пробуждение мое приходится на шесть часов утра. Таким образом, мой организм являлся как бы живыми часами, и я поставил по ним свою серебряную «луковицу».

Наблюдение за часами было лишено для меня всякого практического смысла, но доставляло мне огромное нравственное удовлетворение: приятно в моем положении скинуть сутки со счета; каждый раз, когда стрелка дважды обходила вокруг циферблата, я делал зарубку на специально вырезанной планке. Стоит ли вам рассказывать, как дорожил я этим деревянным календарем? Я нанес на него задним числом четыре отметки, учитывая первые четыре дня, проведенные мною в трюме, и впоследствии убедился в точности моего исчисления.

Таким образом прошла приблизительно целая неделя.

Грузные, томительные часы медленно ползли во мраке, подавляя меня нестерпимой скукой, которую я смиренно переносил.

Как и следовало ожидать, всего труднее мне было привыкнуть к абсолютному мраку; вначале я также страдал от невозможности выпрямиться во весь рост и роптал на жесткое ложе; второе несчастье было, впрочем, поправимо.

Ящик, который, как вы помните, находился позади моей кладовки, то есть галет, был наполнен толстой шерстяной тканью, плотно скатанной в рулоны, какие