Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

При этой мысли я окончательно проснулся, приподнялся, насторожился и приготовился броситься на вора, ибо я был убежден, что существо, копошившееся около башмаков, кем бы оно ни являлось, – крабом или не крабом, – имело дерзость лишить меня ужина.

Легкий грызущий звук прекратился, потом снова усилился и, вне всяких сомнений, исходил из угла, где стояли башмаки.

Все замерло. Я приготовился к войне. Как только звук возобновится, я ринусь на врага и уничтожу его, кто бы он ни был.

Напрасно я ждал, затаив дыхание, и уговаривал себя запастись терпением; напрасно вслушивался в гнетущую тишину: звук больше не повторялся. Я нащупал свои ботинки – они стояли на месте; я пошарил рукам вокруг – все предметы сохраняли обычное положение; я исследовал свое «мануфактурное» ложе, обшарил все углы – никаких признаков живого существа.

В высшей степени заинтригованный, я еще некоторое время чутко вслушивался, но звук упорно не повторялся; я снова заснул тем же горячечным сном, ежеминутно пробуждаясь; но вдруг подтачивание и царапанье возобновились отчетливее, чем когда-либо, и более, чем когда-либо, я был уверен, что звук исходит из моих башмаков. Стоило мне только шелохнуться, сделать малейшее движение – и звук прекращался: вновь тишина, темнота, ничего…

– Вот оно что! – воскликнул я, наконец догадавшись. – Это ни в коем случае не краб: краб слишком медлителен и неповоротлив, чтобы обращаться в такое стремительное бегство: безусловно, это мышь. Как странно, что я не догадался сразу!

Меня сбил с толку сон: образ краба проскользнул из сновидения в мое сознание, затемнил мои выводы и заставил пережить ненужную тревогу.

В самом благодушном настроении я улегся снова с твердым намерением заснуть, не смущаясь соседством маленького грызуна.

Но едва только я опустил голову на штуку шерстяной материи, служившую мне подушкой, как царапанье возобновилось. Мышь пожирала мои несчастные башмаки, и по тому, как старательно она работала, я мог сообразить, что убыток будет серьезный. Хотя в данную минуту обувь была не нужна, но ведь рано или поздно мне предстояло выйти к людям на палубу, сойти с ними на перуанский берег. И, по милости какого-нибудь мышонка, я вовсе не хотел щеголять среди перуанцев в рваных башмаках. Прекратим безобразие! Я вскочил и бросился на грызуна.

Но мне не удалось поймать даже хвост изворотливой мыши: она юркнула в пустоту, образованную бочонком с ромом и внутренней обшивкой трюма.

Я бросился к своим башмакам и с огорчением убедился, что верх почти весь изъеден. Энергичная, однако, у меня соседка! Это, пожалуй, рекорд для мыши – в такой короткий срок произвести столь серьезное опустошение. Ведь когда я искал галету, башмаки были в полной сохранности, а тому ведь не более как пять-шесть часов. Возможно, что кожей моих башмаков лакомились несколько мышей, даже весьма вероятно.

Чтобы обеспечить себе спокойный сон и предохранить башмаки от дальнейшего разрушения, я положил их под голову, прикрыв рулоном мануфактуры, на котором спал. Закончив эту операцию, я сладко задремал.

На этот раз я уснул довольно крепко.

Внезапно меня разбудило странное ощущение: казалось, что по бедру моему пробегают чьи-то маленькие лапки.

Окончательно разбуженный этим неприятным ощущением, я все же продолжал лежать спокойно, ожидая, что оно повторится.

Очевидно, мышь по чутью в темноте подбирается к моим башмакам. Отрадного в этом было мало, но я решил не мешать до поры до времени беспокойной гостье и подпустить ее вплотную, так как преследование не имело смысла. В намерения мои вовсе не входило ее убивать: я хотел лишь потянуть ее легонько за ушко или же ущемить немножко, чтобы отбить охоту к надоедливым посещениям.

Довольно много времени прошло без всяких неприятностей. Но вдруг мне показалось, что терпение мое будет вознаграждено: легкое движение в складках шерстяной ткани свидетельствовало о том, что мышь продолжает путешествие; меня как будто даже царапнули ее коготки. Одеяло еще сильнее заколыхалось, что-то скользнуло по моей щиколотке и перескочило на бедро; зверек был, по всей видимости, слишком тяжелым для мыши, но рассуждать мне было некогда, надо ловить момент: теперь или никогда я поймаю втирушу.

Рука моя протянулась, пальцы скрючились – и какой ужас, какое омерзение! – вместо маленькой, безобидной мышки – зверек величиной с котенка; без сомнения, это огромная крыса.

Глава XXXVII

Размышления

Да, это была крыса! Чудовище достаточно ясно себя проявило. Я узнал его по шелковистой шерстке, едва прикоснулся к нему пальцами; но омерзительное создание не замедлило подтвердить мои догадки: не успел я разжать пальцы, как два острых клыка прокусили насквозь мой мизинец и раздался пронзительный писк, от которого я содрогнулся.

Я швырнул отвратительного зверька в дальний угол моей тюрьмы-каюты, забился в противоположный уголок, возможно дальше от страшной гостьи, и, трепеща, стал прислушиваться, не обратится ли она в бегство.

Нужно вам сказать, что крыса, посетившая меня в трюме, была на редкость крупным и откормленным экземпляром. Я убежден, что она была не меньше котенка средней величины.

Оправившись от первого потрясения, я разорвал свою рубашку и перевязал мизинец. Рана причиняла мне неимоверные страдания, ибо крысиный укус не менее мучителен, чем укус скорпиона.

Стоит ли говорить, что после этого происшествия сон отлетел от меня далеко. Лишь к утру я позабылся тяжелым сном, чтобы вновь очутиться во власти кошмара: какие-то крысы перегрызали мне горло, душили меня, потом они превращались в крабов; злые клешни и острые зубы терзали мое тело; я просыпался, обливаясь холодным потом.

Просыпаясь, я прислушивался, не возвращается ли гнусный зверек, но крыса ничем о себе не заявляла в течение ночи. Возможно, что я стиснул ее достаточно сильно, чтобы дать ей хороший урок, и что это героическое усилие навсегда отвадило ее от меня. Я убаюкал себя этим утешительным предположением. И хорошо сделал: надо было успокоиться, иначе вряд ли удалось бы скоро уснуть.

Исчезновение галет теперь разъяснилось самым недвусмысленным образом. Ключом ко всему было присутствие грызуна: пропавшие галеты и наполовину загубленные башмаки – все, в чем я винил неповинную мышь, было делом крысы. Крыса, очевидно, паразитически жила за счет моего скромного хозяйства, причем я и не догадывался об этом[50].

Одна настойчивая мысль вытеснила все остальные: как воспрепятствовать возвращению крысы, как изловить ее или, по крайней мере, удержать в известном отдалении? Я бы отдал сейчас два года жизни за крысоловку или какой-либо капкан, но так как никто не собирался осчастливить меня таким драгоценным подарком, мне предстояло выдумать что-нибудь самому, чтобы избавиться от омерзительного соседства. Я намеренно говорю о соседстве, ибо я был уверен, что крыса притаилась неподалеку от моей каюты; возможно, что нора ее находилась в каком-нибудь метре от моего изголовья; всего вероятнее, она ютилась под ящиком с галетами.

Но напрасно изводил я себя этими мрачными предположениями; я ничего не мог изобрести: мысль отказывалась работать. Конечно, всегда оставалась возможность поймать зверька, если он вздумает снова на меня прыгнуть; но физическое отвращение было слишком сильно: я не схвачу крысу голой рукой.

Я твердо установил, что, спасаясь, крыса юркнула между бочками, и мне думалось, что вернется она той же дорогой. Таким образом я пришел к заключению, что, заткнув все прочие отверстия и щели кусками шерстяной материи, я заставлю врага волей-неволей избрать именно этот путь. Определенность всегда приятна. Я действовал как хороший стратег, который, готовясь к бою, отрезает у противника все возможности, кроме одной.

Как только крыса ко мне пожалует, я заткну шерстью последний выход, и каюта моя обратится в ловушку. Но в какое дурацкое положение я себя этим поставлю! Ведь я буду сам метаться в ловушке, подобно крысе, и только отчаянная схватка между нами решит мою судьбу. В исходе борьбы я, правда, не сомневался: я был достаточно силен, чтобы задушить зверька; но прежде он меня всего искусает. Боль в мизинце заставляла меня отнестись к этому плану с большой опаской.

Но как же обойтись без крысоловки? Я мучился этим вопросом на своем мягком шерстяном ложе; о сне не могло быть и речи.

Крыса вернется, страх нарастал.

С этими мыслями я провалялся всю ночь, пока наконец не погрузился в полудремоту – состояние мучительное, среднее между забвением и бодрствованием, не освежающее и не укрепляющее нас.