Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

Снова взгляд мой упал на игрушечную шхуну. А что, если ее продать? Чего-нибудь она ведь стоит. Жалко было расставаться с любимой игрушкой, но я убеждал себя, что будущему юнге стыдно пускать на воду детские кораблики.

Я вышел на набережную в поисках покупателя. Вскоре я набрел на игрушечную лавку и залюбовался прелестными корабликами, выставленными в окне. Свою шхуну я продешевил: лавочник не позволил мне даже торговаться, а просто отобрал у меня вещь, вручив мне новенький блестящий шиллинг. Надули меня бессовестно: шхуна была отличной работы и стоила шиллингов шесть; при других условиях я сорвал бы с торгаша эту сумму, но по лицу моему торгаш увидел, что я нуждаюсь в деньгах, и воспользовался этим.

Неудачная сделка не огорчила меня. Теперь я располагал достаточной, по моему мнению, суммой и тотчас потратил ее у бакалейщика: я купил на шесть пенсов сыру и на шесть с половиною морских сухарей, рассовал провизию по карманам, вернулся в тайничок среди товаров на пристани, где и провел почти все утро.

В этот час я обычно завтракал на ферме; сыр и сухари пришлись как нельзя более кстати. Аппетит разыгрался как у настоящего «морского волчонка».

С нарочито-небрежным видом засунув руки в карманы, я вышел прогуляться по молу и, улучив удобную минуту, остановился возле «Инки», чтобы посмотреть, что делается на корме. Погрузка, очевидно, подходила к концу: палуба почти сравнялась с молом. Высокие борта помешали мне разглядеть подробно, что происходило на судне, но я убедился, что никого из команды поблизости не было; очутившись на палубе, я легко достигну большого люка. Не скрою, момент критический – все сорвется, если вахтенный меня заметит или услышит мои шаги. Меня вышвырнут на берег или даже арестуют, приняв за воришку; но я готов был на любой риск, лишь бы довести до конца свое грандиозное предприятие.

Глубокая тишина царила на судне: ни звука, ни движения. Тюки, разбросанные на молу, указывали, как я уже сказал, на то, что погрузка еще не окончилась, но никто не работал, и на корме не было ни души. Трап пустовал. Куда же девались матросы?

Крадучись я поднялся до середины трапа. С этого наблюдательного пункта я обозревал кормовую часть «Инки»: ни джентльмена в синем, ни матросов в засаленных куртках.

Затаив дыхание, я прислушивался: где-то разговаривали матросы. Кто-то вынес на палубу огромный котел с дымящейся похлебкой. Теперь я понял, отчего прекратился смех на палубе: команда обедает.

Отчасти из любопытства, отчасти бессознательно я поднялся по трапу и юркнул на палубу «Инки». Команда расположилась на носу. Меня не заметили.

– Теперь или никогда! – пробормотал я и без оглядки побежал по палубе по направлению к трюму.

Я остановился около большого люка. Веревочная лесенка была снята, но канат, прикрепленный к лебедке, спускался до самого дна трюма.

Крепко ухватившись за канат, я соскользнул вниз, изо всей силы тормозя ногами. Видно, мне покровительствовала счастливая звезда, что я не свернул себе шею; я отделался только сотрясением и, как мешок, упал на дно; но, тотчас вскочив на ноги, перелез через несколько громоздившихся в беспорядке ящиков и спрятался за большой бочкой около самой перегородки.

Глава XIX

«Инка» снимается с якоря

Прикорнув за своей бочкой, я крепко заснул. Даже колокольный звон не разбудил бы меня. Вы знаете, как тревожно провел я прошлую ночь; предыдущая была немногим лучше, потому что мы с Джоном поднялись на рассвете, чтобы вовремя поспеть на базар; усталость и волнение окончательно подорвали мои силы. Итак, я спал как убитый.

Сам не понимаю, как меня не разбудил шум погрузки: скрипели блоки, кричали люди, ящики с грохотом опускались в трюм, а я ничего не слышал и спал сном невинного младенца.

«Должно быть, уже близится рассвет», – подумал я, просыпаясь. По моему ощущению, я спал очень долго и подумал бы, что уже утро, если бы не глубокая темнота, царившая в трюме.

Вечером, пробираясь по ящикам, я прекрасно различал очертания предметов, а сейчас ни зги не видать: черно, как в могиле. Очевидно, стоит на редкость темная и безлунная ночь.

Который может быть час? После тяжелого трудового дня матросы, верно, храпят, качаясь в своих гамаках.

Наверху, однако, было движение. Я прислушался: не нужно было обладать хорошим слухом, чтобы уловить звук падения тяжелых предметов, от которого содрогалось все судно. Я различил слова команды и дружные голоса матросов:

– О-хе! На-ле-гай!

Очевидно, только сейчас кончают погрузку. Капитан торопится, хочет использовать попутный ветер или прилив.

Шли часы за часами, а суматоха наверху продолжалась.

«Какие работяги! – подумал я. – Верно, не на шутку спешат, чтобы вовремя сняться с якоря. Тем лучше: чем скорее мы выйдем в открытое море, тем раньше я вылезу из этой берлоги. Неважная у меня здесь постель. Но аппетита я не лишился: уже сосет под ложечкой».

Вытащив сухари и сыр, я отдал им должную честь. Над головой моей все еще грохотали бочки и ящики. Шум не только не утихал, но усиливался.

– Тяжела матросская жизнь, – пробормотал я. – За эти дни им следовало бы двойное жалованье.

Внезапно возгласы умолкли, воцарилась полная тишина.

– Они ложатся спать на рассвете. Отчего не последовать их примеру?

Пристроившись в уголку, я уснул, но вскоре меня разбудил громкий топот.

– Опять! – вздохнул я. Не стоило ложиться. Они отдыхали не больше часу и снова взялись за работу. Странные обычаи на этом судне: пока половина команды спит, другая работает; пришла смена.

На этом я успокоился; снова заснуть мне не удалось, и я с интересом прислушивался к звукам с палубы.

Ни одна декабрьская ночь не тянулась так томительно долго. Матросы топотали, отдыхали и вновь принимались за работу, но желанное утро не наступало.

Мне пришло в голову, что я сплю; ощущение времени потеряно, но обострившийся голод подтвердил, что прошли не мгновения, а часы.

Покуда я грыз сухари, грохот прекратился. Ухо мое не улавливало больше ни звука. В наступившей тишине я уснул.

Когда я раскрыл глаза, вновь кипела жизнь, но шум был совершенно другого характера: травили якорь, и сердце мое затрепетало от радости. В трюм все звуки долетали приглушенными, но я отчетливо слышал громыхание цепи, наматываемой на катушку.

Я чуть не вскрикнул от восторга, но нужно было сидеть как мышь, чтобы не выдать своего присутствия. Еще рано идти на палубу с повинной: меня без всяких церемоний выволокут из моего закута и высадят на берег. На толстой цепи медленно поднимался тяжелый якорь.

Не помню точно, когда лязг железа сменился новыми звуками: волны плескались о борт корабля. Ни одна мелодия в жизни не казалась мне такой пленительной, как эта морская песенка, означавшая, что «Инка» выходит в море: мы плывем.

Глава XX

Морская болезнь

«Инка» раскачивалась; вода мерно плескалась под бортами.

Мы выходим из гавани в открытое море!

Как я счастлив! Конец сомнениям и страхам! Теперь меня уже не вернут на ненавистную ферму к дядюшке. Через двадцать четыре часа я буду в океане, далеко от берегов, вне всякой опасности. Удача меня опьяняла.

Но странно только, что «Инка» отчалила, не дождавшись рассвета. Еще совсем темно, но лоцман, знающий фарватер, проведет ее и с закрытыми глазами.

Еще больше меня смущала продолжительность ночи: в ней было что-то таинственное. Неужели, заснув накануне, я проспал весь следующий день и слил две ночи в одну?

На радостях я не стал доискиваться причин, побудивших капитана ночью сняться с якоря. Не все ли равно, в котором часу подняли трап; лишь бы выйти благополучно в открытое море. Я снова прилег в ожидании освобождения.

Два обстоятельства побуждали меня призывать этот блаженный час: во-первых, меня мучила жестокая жажда – с самого завтрака на ферме я ничего не пил, поев соленого сыра и черствых сухарей; я готов был отдать полжизни за стакан воды.

Во-вторых, на голых досках я отлежал себе бока; все тело затекло; я старался менять положение, ворочался, присаживался, но ничего не помогало; правда, в этом неприятном ощущении была хорошая сторона: оно отвлекало меня от мыслей о воде.

Нужно было мое отвращение к ферме и страх перед дядей, чтобы выдерживать эту пытку, но я знал, что ни одно судно не выходит из бухты без лоцмана, и если меня обнаружат в трюме, то с позором доставят на берег в лоцманской шлюпке, и все усилия мои пропадут даром. Обидно из-за минутной слабости губить великолепно начатое предприятие: я решил выдержать характер.

Предположим