Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

Вначале я не придал особого значения этому открытию; оно лишь напомнило мне грубоватую ласковость матроса, составлявшую такой контраст с наглостью шкипера: только эту мысль и пробудила во мне находка ножа.

Размышляя о том, как развращает людей сознание власти и насколько легче во всех случаях жизни иметь дело с подчиненными, чем с начальством, я повертел нож в руках, отбросил его в угол и снова улегся на досках.

Но не успел я растянуться, как внезапное откровение озарило мой мозг и я вскочил с пола, как с раскаленного железа.

На этот раз причиной моей стремительности была не физическая боль, а неожиданно вспыхнувшая надежда:

– Ножом я пробуравлю бочку и доберусь до воды!

Слушатели мои недоверчиво улыбаются: им кажется странным, что я не сразу дошел до такой простой мысли; иные, пожалуй, не верят, что я забыл о ноже. Но в рассказе моем все искренно и правдиво: никто на моем месте не сохранил бы самообладания, иные совершили бы еще более смехотворные ошибки и растерялись бы больше, чем я.

Пробуравить бочку ножом было так легко, что я без колебаний, радостно принялся за дело.

Я поднял с пола нож с чувством бродяги, нашедшего драгоценность в мусорной куче. Когда я получил его от Уатерса, то едва удостоил скромный подарок самого беглого взгляда. Теперь я внимательно ощупывал нож, старался, насколько мог, определить его пригодность, спрашивал себя, как им лучше воспользоваться.

Нож был отличный, с деревянной рукояткой, с острым и прочным, хорошо закаленным клинком: один из тех складных ножей, которые в раскрытом виде имеют до двадцати пяти сантиметров в длину; матросы их носят обычно на поясе.

Какая прекрасная сталь, какое острое лезвие! Чтобы вскрыть бочку, не надо лучшего инструмента.

Горячность, с которой я расхваливаю нож, объясняется тем, что без него я пропал бы; он оказал мне неоценимые услуги; не будь его, я бы не рассказывал вам о своих несчастиях и дальнейших подвигах во мраке трюма.

Я гладил пальцами стальное лезвие, стараясь с ним сродниться и освоиться; двадцать раз раскрывал я и складывал нож, испытывая его упругость, и подошел наконец к дубовой бочке.

Вас удивляет, должно быть, моя медлительность при нестерпимой жажде; от вас ускользает смысл кропотливых приготовлений; вам сдается, что в моем положении следовало без долгих размышлений пробуравить бочку и прильнуть губами к отверстию…

Не скрою, я весь дрожал от нетерпения, но в характере моем некоторая медлительность и, я сказал бы, педантическая осторожность; я сознавал, что действовать надо как можно обдуманней, что малейшая оплошность погубит мое предприятие.

Предстояла мучительная смерть, а спасение зависело от того, удастся ли вскрыть бочку. Нож для этого был необходим. Предположим, что я сломаю клинок или только его кончик; тогда я погиб.

Поэтому не удивляйтесь, что я обследовал нож, как хирург свой ланцет перед операцией.

Но, если бы я трезво до конца смотрел на вещи, я бы вряд ли так нянчился с ножом: жажду я утолю, а голод? Как быть с едою? Водой не прокормишься. Где найти пищу?

Странно, но эта мысль в то время меня не беспокоила. Я не успел еще проголодаться, и страх умереть от жажды был единственной моей заботой. Позже, увы, я изучил все оттенки голода и страха перед голодной смертью.

Я нащупал на бочке место, где клепка была слегка повреждена. Место я выбрал немного ниже среднего обруча, и этот выбор считал вполне обоснованным. В предположении, что бочка налита водой до половины, я обязан был ее пробуравить ниже уровня воды, иначе вся работа пропадет даром.

Итак, за дело! Несмотря на лихорадочное нетерпение, скорость работы меня удовлетворяла. Нож вполне оправдал ожидания, и сталь обнаружила свое превосходство над толстым и прочным дубом бочки, – нож мало-помалу вонзался в толстое дерево.

Между тем я начал уже привыкать ко мраку и не испытывал той растерянности, какую чувствует каждый, внезапно повергнутый в темноту. Осязание мое на редкость изощрилось, как это бывает со слепыми. Работал я так же уверенно, как при ярком дневном свете, и даже не вспомнил, что мне его недостает.

Безусловно, плотник с долотом или бочар со стамеской управились бы скорее; но я был уверен в успехе и не смущался.

Страх перед поломкой ножа, ни на минуту не ослабевавший, удерживал меня от поспешности: я вспоминал английскую пословицу о бесплодности спешки, пословицу, которая с небольшими вариантами повторяется на всех языках и у всех народов, и действовал осторожно, щадя инструмент.

Я работал уже больше часу, и почти насквозь пробуравил бочку. Я заключил об этом по глубине отверстия.

Рука начинала дрожать, сердце билось усиленно. Вдруг вода не брызнет! А вдруг не вода? Ведь мало ли что может быть в бочке! Последнее опасение уже несколько раз приходило мне в голову, но сейчас особенно ясно.

Страшно подумать, что в бочке вместо воды может оказаться ром, водка или просто вино. Хотя любители алкоголя и уверяют, что он «утоляет жажду», но это лишь лицемерная манера выражаться: вино их обманывает, они обманывают себя. Все спиртное лишь распаляет жажду, заглушая ее на мгновение. Я это знал. Конечно, я не удержусь от соблазна, буду пить и пить без конца тот же ром, вино или водку. И алкоголь меня убьет, как и многих других.

Влага уже просачивалась под ножом; я медлил с последним надрезом; я боялся.

Жажда положила конец колебаниям. Я надавил, и последние волокна уступили. В то же мгновение из бочки брызнула холодная упругая струя, смочив мне плечо и руки.

Еще один поворот ножа, чтоб расширить отверстие. Я вытаскиваю нож: вода бьет фонтаном! Я прильнул губами к отверстию.

Это была настоящая пресная вода, чистая, как влага родника! Не ром, не вино и не водка, а вода!

Глава XXV

Втулка

С какой жадностью пил я чудесную воду! Казалось, что никогда не напьюсь вдосталь.

Я оторвался от освежительной струи, лишь почувствовав пресыщение.

Однако неимоверное количество выпитой воды погасило мою жажду лишь на короткое время; я снова прильнул к бочонку и пил с перерывами несколько раз, до окончательного уже утоления.

Даже самое яркое воображение не способно представить мучений жажды; нужно испытать их самому, чтобы о них судить. Косвенно вы можете заключить о жестокости этих страданий по тому, что люди, мучимые жаждой, ничем не брезгают, чтобы хоть обманчиво утолить ее. И все же, несмотря на остроту пережитого томления, оно исчезает, как сон, как только вода утолит нас. Жажда – самое преходящее, наиболее легко исцелимое страдание.

Итак, жажду я утолил, и блаженство разлилось по жилам. Однако я не изменил обычной предусмотрительности и в промежутках между питьем старательно зажимал отверстие мизинцем. Инстинкт мне подсказывал, что нельзя расточать драгоценную влагу, и я ему повиновался.

Но под конец меня утомило придерживать струю мизинцем, и я направил энергию на поиски втулки.

Ничего подходящего: ни клинышка, ни деревяшки! К тому же приходилось зажимать отверстие пальцем, и это стесняло меня в моих поисках.

Как быть?

Вспомнив об остатках сыра, я вытащил их из кармана. Сыр раскрошился, как только я пустил его в ход. Сухари тоже никуда не годились. Положение безвыходное.

Внезапно я подумал о куртке: грубая толстая шерсть. Я отрежу от куртки лоскут и заткну им отверстие.

Задумано – сделано: лоскут отрезан, шерстяной тампон забит в отверстие с помощью ножа, и фонтан остановлен. Правда, вода продолжает просачиваться, но это – полбеды. Тряпичную закупорку я считаю временной и вскоре надеюсь ее заменить.

Теперь, на досуге, я мог подумать о своем положении. Легко догадаться, что выводы были неутешительные.

К чему мне вода? Она лишь продлит на несколько дней мою агонию, ибо голодная смерть неизбежна: жалкие припасы приходят к концу, остались два сухаря и несколько крошек сыру.

На один раз хватит, а потом? Потом голод, постепенно возрастающая слабость, головокружение, истощение и, наконец, смерть.

Странное дело: эта мысль пришла лишь после утоления жажды. До тех пор она лишь смутно мерцала в сознании. Страдания текущей минуты заслоняли будущее.

Только избавившись от жажды, я понял, что голод будет не менее жесток, и чувство благополучия сменилось тревогой.

Впрочем, нет. Это была не тревога: тревога