Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

Я застыл в первоначальном своем положении, крепко прижавшись к толстому мачтовому столбу, обнимая его горячо, как милого друга. Ведь, если вдуматься, это был единственный мой союзник; не будь его, я не воздвиг бы моего каменного пьедестала, а если бы даже, что маловероятно, мне и удалось бы нагромоздить кучу камней, каким образом сумел бы я на ней удержаться, не будь этого драгоценного столба?

Так стоял я, не смея шевельнуться; я опасался, что малейшим движением ноги могу разворошить каменья, вызвать оползень, обвал, непоправимую катастрофу. Высота воды вокруг столба уже превосходила мой детский рост, и в случае несчастья мне пришлось бы пуститься вплавь, но куда и зачем, об этом не хотелось и думать.

Прильнув к столбу и сохраняя вынужденную неподвижность, хотя тело мое затекало и мучительно ныло, я пытливо вглядывался во все концы горизонта, не находил ничего утешительного и все-таки продолжал озираться, как моряк на вахте.

Затем я переводил взгляд на морскую пучину, о которой на время забывал, уносясь мыслью в простор, откуда ждал помощи; я созерцал огромные волны, которые, завершая свою буйную прогулку, разбивались о глыбу островка и с шипением лизали обнажавшийся на мгновение берег. Эти яростные свидетельницы моего жалкого положения одна за другой накатывали, ворча и негодуя и словно возмущаясь моей дерзостью.

Их рев становился все громче; мне слышался в нем внятный нечеловеческий ропот; я был охвачен головокружением и до того ослабел, что едва не сорвался.

Волны упорно шли на приступ; они захлестывали вершину моей пирамиды, лизали мои подошвы, поднимались все выше, выше, ударялись о мои колени. Неужели прилив не остановится?

Нет еще. Вода поднялась мне до пояса, пенистые гребни хлестали в лицо, соленая вода набиралась мне в рот, глаза, уши; я задыхался, захлебывался.

Теперь прилив достиг высшей точки и с минуты на минуту угрожал меня поглотить, но с упорством отчаяния, которое инстинкт самосохранения всегда сообщает нам в критический момент, я судорожней, чем когда-либо, прижимался к столбу и, быть может, продержался бы так до рассвета, если бы одно неожиданное обстоятельство не ухудшило моего положения.

Уже совсем стемнело, и вдруг в полной темноте, которая явилась как бы сигналом для наступающего бедствия, ветер усилился, косматые тучи затеяли дикую гонку, хлынул ливень, как из тысячи ведер; волны взыгрались с новой силой и чуть не смыли меня. Волосы мои стали дыбом: не под силу мне бороться с напором воды!

От страха я потерял равновесие, качнулся, оступился; необходимо было вновь утвердиться на вершине каменной груды и обязательно на прежнем месте. Я уже нащупывал ногой вершину каменной груды, когда внезапно особенно сильная волна оторвала меня от мачты. Когда она схлынула, покачав меня на своем хребте в горизонтальном положении, я бросился вновь к своей спасительной каменной груде; уже нащупал, уже утвердился на ней, как вдруг почувствовал, что вся кладка подо мной рушится, подается, расползается под моей тяжестью, и вместе с пирамидой, воздвигнутой моими руками, разделяя ее участь, я скрылся под водой.

Глава XII

Сигнальная мачта

К счастью для меня, я умел плавать. Уроки моего друга Гарри Блю пошли впрок. Умение плавать было единственной наукой, которая могла пригодиться в подобных обстоятельствах. Не будь я хорошим пловцом, я бы камнем пошел ко дну. Я очутился посредине огромных глыб, покрывавших островок, и если бы не удержался на поверхности воды, то, наверное, разбился бы насмерть.

Итак, не питая ни малейшего желания разбиться о черные камни, по которым я еще так недавно весело разгуливал, я вынырнул на поверхность, как дикая утка, и, доверившись новой волне, которая меня тотчас подхватила, огляделся вокруг в поисках сигнального столба.

Различить его было не так легко, как вам кажется: вода меня ослепляла и хлестала мне в лицо. Как ньюфаундленд, ищущий предмет, брошенный в реку, я вынужден был сделать несколько кругов, прежде чем сориентировался, ибо тьма, как вы знаете, была кромешная.

Под конец глаза мои нащупали спасительную мачту. Сам того не замечая, я отбился от нее больше чем на двадцать метров, и отдайся я на волю ветра и прилива, в какие-нибудь десять минут меня отнесло бы так далеко от островка, что о возвращении не пришлось бы и думать.

Собрав все свое мужество, я направился к столбу напрямик, не потому, что ясно сознавал, для чего он мне может сейчас пригодиться, а руководствуясь каким-то смутным инстинктом. Как все утопающие, которые в минуту гибели хватаются за так называемую «соломинку», я в смятении своем рвался к единственному предмету, возвышавшемуся над уровнем воды, в слепой надежде, что он окажется мне полезным. Я действовал совершенно бессознательно, и тем не менее не успел я подплыть к столбу, как меня уже осенила мысль, каким образом я могу его использовать, мысль, пробудившая во мне лучшие надежды!

Во власти моей было проплыть пять-шесть метров, отделявших меня от сигнальной мачты, но взобраться на венчавший ее бочонок не было никакой возможности. Я пытался это сделать, и притом неоднократно, еще тогда, когда был полон сил и бодрости, но теперь, несмотря на отчаяние, подстрекавшее меня к упорству, я был убежден в неизбежной неудаче.

Однако стоит мне устроиться на верхнем днище бочонка, и я буду спасен. Все страхи отступят, и ночь я проведу как пассажир в ожидании ближайшей станции. Поверхность днища была достаточно широкой, чтобы расположиться на нем; не слишком, правда, комфортабельное кресло, но можно до зари потерпеть.

В случае удачи это представило бы мне еще одно крайне важное преимущество. Бочонок привыкли видеть с берега свободным от каких-либо «пассажиров»; чайки и дикие утки – не в счет. Разумеется, человечка, взгромоздившегося на белый бочонок, пусть даже он покажется не крупнее вороненка, с берега заметят; это черное пятнышко на бочонке поставят в связь с моим отсутствием, снарядят спасательную экспедицию, и мучения мои пройдут как сон.

Но все это было праздной фантазией. Даже попытку вскарабкаться на бочонок я считал безумием. Меня занимал другой, более скромный, но не менее трудный план: каким образом прикрепиться к деревянному столбу, удержаться около него?

Наконец я достиг своей цели; это стоило мне большого труда, так как плыть приходилось против ветра.

Обхватив руками столб, я прильнул к нему как к лучшему другу: однажды ведь он спас меня от гибели, и теперь я возлагал на него все надежды.

В течение нескольких минут я держался на поверхности воды благодаря тому, что нашел точку опоры; возможно, что я пробарахтался бы так, пока не спадет прилив, если бы море было более спокойным. Но до отлива было еще далеко, а море разбушевалось, и не было никаких оснований предполагать, что волнение скоро утихнет. Правда, минут на пять наступило сравнительное затишье; я немного отдохнул, но передышка – увы! – была слишком краткой. Ветер яростно подул, как бы стремясь наверстать потерянное, и волны, более могучие, чем до сих пор, взметнули меня до нижнего днища бочонка, а затем увлекли вниз, подхватили и закружили волчком вокруг сигнальной мачты, за которую я судорожно цеплялся. Теперь я был похож на акробата, который показывает номер, называемый «колесо», крутясь в перпендикулярной плоскости к шесту, который служит ему осью.

Первую атаку волн я выдержал с честью, но я не тешил себя иллюзиями: с минуты на минуту подымется новый шквал, и я отлично предвидел печальный исход этой неравной борьбы.

Могу ли я состязаться с разнузданной стихией. Рано или поздно она оторвет меня от сигнальной мачты – моей единственной опоры. Если бы у меня была с собой веревка! Но самый крошечный отрезок веревки был не ближе, чем шлюпка Гарри Блю или кресло моего дядюшки.

В то же мгновение, словно под наитием какого-то доброго гения, я подумал не о веревке, но о другом предмете, который вполне мог ее заменить. Дело значительно упрощалось: выдумка была в высшей степени остроумной.

Что же пришло мне в голову, спросите вы. Не торопитесь, друзья мои; сейчас я вам все расскажу.

Подобно всем рыбацким детям нашего поселка, я носил просторную куртку из грубой, исключительно прочной домашней ткани. Это было мое будничное платье. После смерти матери, когда