Всадник без головы. Морской волчонок - Майн Рид

Знают, что я живу в хорошеньком домике в пятистах шагах от поселка, у самого моря, что я одинок и что старая служанка ведает моим хозяйством. Каждый день я прохожу по улицам местечка с подзорной трубой под мышкой, выхожу на мол, внимательно оглядываю море и возвращаюсь к себе домой после двухчасовой прогулки.

Вот приблизительно все, известное добрым соседям о моем образе жизни, о привычках моих и о прошлом моей скромной особы.

Уважение ко мне питается слухами о моих замечательных плаваниях. У меня недурная библиотека; я посвящаю много времени чтению и на этом основании прослыл человеком великой учености.

Не спорю, я много путешествовал, и в некоторой начитанности мне отказать нельзя, но обыватели наши все же сильно переоценивают глубину моих познаний. Образование я получил поверхностное, случайное и весь свой скромный умственный багаж составил урывками, на досуге, на протяжении бурной, напряженной жизни.

Вас, быть может, удивляет, что я такая таинственная фигура в своем родном местечке, но объясняется это очень просто: дело в том, что я покинул его двенадцатилетним мальчишкой, и прошло ровным счетом сорок лет, прежде чем мне заблагорассудилось в него вернуться.

Исчез я бойким мальчишкой, а вернулся седым стариком, и, разумеется, во всей округе не нашлось уже никого, кто мог бы меня припомнить; в лучшем случае сохранилась смутная память о моих родителях. Отец мой тоже был моряком, дома он не сидел, всегда пропадал в море. Я его почти не помню. Самое яркое связанное с ним воспоминание – это минута, когда нам сообщили, что судно его потерпело крушение. Мать пережила его ненадолго. Чуть не полвека отделяют смерть родителей от моего возвращения на родину; немудрено, что память о них совсем ослабла. Вот каким образом я стал таинственным чужестранцем у себя на родине.

Однако не думайте, что я избегаю людей и стремлюсь к мрачному уединению. Я бросил море только потому, что решил прожить остаток дней в уюте и спокойствии. Характеру моему совершенно чужда мрачная замкнутость и суровость. Я всегда любил молодежь, и с годами общество детей становится для меня все более и более незаменимым, особенно буйная и предприимчивая мальчишеская компания. С мальчишками я играю, как сверстник, мастерю для них змеев, выдалбливаю кораблики из коры. Большая радость переживать с ними вторично свое детство.

Ребята, конечно, не догадываются, что жизнерадостный старик, навязавшийся им в товарищи, испытал на своем веку немало грозных приключений и вышел, к удивлению своему, невредимым из головокружительных опасностей.

Отдельные эпизоды моих приключений известны кое-кому в поселке. Рассказчик я словоохотливый; за слушателями не гоняюсь, но и не бегаю от них. Но всего приятнее мне то, что я нашел в нашей приморской глуши весьма своеобразную и благодарную аудиторию. По соседству с нашим поселком расположена школа с громкой и несколько смешной вывеской: «Учебное заведение для воспитания и совершенствования юных джентльменов». Вот эта-то школа и поставляет мне моих лучших слушателей.

Ребята пригляделись ко мне на берегу, где они резвятся долгими часами, а по коричневому загару моему и всей повадке угадали во мне моряка. Чутье безошибочно подсказало им, что прошлое у меня не совсем обычное; они почувствовали запах приключений и потянулись ко мне в надежде услышать кое-что занимательное. Мы познакомились, подружились, и, по просьбе ребят, я принялся им рассказывать в разбивку различные случаи моей биографии. Стоит мне присесть на берегу, и тотчас меня окружает целая орава любознательных мальчишек с разинутым ртом и горящими глазами; откупиться от них можно только интересной историей.

Не боясь показаться смешным, признаюсь, что сам я нахожу в своих рассказах немалое удовольствие: моряки, как все бывалые люди, – хорошие рассказчики: нет-нет да и заслушиваются самих себя.

Однажды, выйдя на берег рано утром, я столкнулся со всей оравой моих ребят. Вид у них был слегка озабоченный, торжественный и взволнованный. В руке у старшего я заметил сложенный вчетверо листок бумаги.

При напряженном молчании мальчишек бумага была мне торжественно вручена; в ней заключалась просьба, обращенная лично ко мне и подписанная всеми присутствующими:

Дорогой капитан!

Сегодня у нас свободный день. Мы думали, как получше его провести, и решили обратиться к вам и попросить вас рассказать интересную историю. Кое-что мы от вас уже слышали, но тогда мы не были все в сборе, как сегодня, а когда пересказываешь товарищам своими словами, то многое бледнеет и теряется. Порадуйте нас сегодня! Выдумок нам не нужно; к тому же ваши настоящие приключения интереснее всяких выдумок. Расскажите нам что-нибудь такое, что могло бы случиться с любым из нас. Мы не хотим подсказывать вам: случай из своей жизни выберите сами. Но если вас не затруднит, пусть это будет одно из самых ранних ваших приключений – из той отдаленной поры, когда сами вы были мальчиком. Обещаем слушать внимательно, не перебивать и крепко запомнить.

Трудно было отказать в такой вежливой просьбе. С величайшей готовностью я пошел навстречу ребятам и, немного порывшись в памяти, остановился на большом приключении, которое выпало мне на долю, когда я был таким же сорванцом, как они. Для того чтобы подготовить их к этому необычайному и сложному рассказу, я решил предпослать ему два скромных случая из своего детства, по которым они легко смогли бы заключить, как постепенно возрастала моя страсть к независимости, предприимчивости и любовь к морю.

Я решил познакомить их с историей моего первого плавания, которое произошло в самой дикой и невероятной обстановке. Достаточно сказать, что я называю его «Путешествие во мраке».

Итак, мы уселись на розоватый прибрежный песок; вокруг меня – настороженные детские лица. Я бросил взгляд на необъятную пелену моря, усеянную барашками волн, вдохнул любимый соленый воздух и приступил к рассказу.

Глава II

Спасенный лебедем

С самого раннего детства я питал неодолимое влечение к воде. Если бы я родился моржом, дельфином или уткой, вряд ли эта стихия была бы мне более близкой. Отец мой был моряком, моряками были дед и прадед, и возможно, что это пристрастие я унаследовал от них. Так или иначе, вода всегда была для меня родной стихией, и самым крошечным ребенком я уже плескался в воде. Как меня ни отгоняли от всяких луж и прудов, как ни шлепали, ни уговаривали, я все-таки к ним возвращался. Зато могу сказать с гордостью, что самое первое мое приключение разыгралось на воде. Я хорошо его помню и расскажу вам в виде вступления, чтобы вы сразу прониклись моими вкусами.

Был я тогда совсем малышом, в том возрасте, когда бегают вперевалку, еще цепляясь за подол матери, и спускают на воду бумажные кораблики. Кораблики мои я мастерил себе собственноручно, выдергивая танком страницы из старых книг или похищая старые газеты, и спускал мою флотилию на зеленый заплесневевший пруд, который в воображении моем разрастался до размеров океана. Вскоре, однако, мне прискучил мой бумажный флот как невсамделишный. Скопив небольшую сумму, я приобрел в игрушечной лавке прекрасную точеную, со всеми деталями сработанную модель парусника; старый рыбак, художник своего дела, смастерил ее на досуге.

В килевую длину мое судно имело пятнадцать сантиметров, а в ширину – целых восемь. Тоннаж его равнялся двумстам пятидесяти граммам.

«Утлое суденышко», – скажете вы, но мне оно представлялось грандиозным, словно какой-нибудь трехпалубный фрегат.

Лужа на заднем дворе была уже недостойным бассейном для моего драгоценного парусника, и я принялся искать других, более обширных вод, в которых мой кораблик мог бы доказать свою быстроходность и прочие морские качества.

Вскоре я набрел на средней величины пруд. Для меня это был не пруд, а по крайней мере океан: кристально прозрачная вода, чуть подернутая рябью мелких волн; легкий ветерок, ничуть не хуже морского бриза. Я спускал мой трехмачтовый кораблик, паруса его тотчас туго надувались, он стрелой пересекал прохладный пруд, и я едва успевал его встретить на том берегу, радостный и запыхавшийся.

Сколько раз мы с ним состязались в скорости с переменным исходом, в зависимости от того, был ли ветер попутным и свежим.

Нужно вам сказать, что этот пруд находился в усадьбе знатного лорда, в парке с подстриженными деревьями и замысловатыми аллеями, обнесенном колючей оградой. Хозяин парка жил где-то в столице, но вход в его владения был строго запрещен и охранялся свирепым садовником. Однажды, набравшись храбрости, я подступил к этому суровому человеку и изложил ему